Глава 3. Первый урок политики.
Крилен появилась ровно в начале рабочего утра. Я уже сидела в кабинете, стараясь принять вид человека, который здесь давно освоился и полностью владеет ситуацией. На деле же я боялась лишний раз пошевелиться, чтобы не активировать какую-нибудь скрытую функцию стола.
На Крилен был всё тот же строгий костюм, а в руках она держала прозрачную пластину с расписанием. Она держала её с такой естественностью, будто это была обычная школьная тетрадка, а не пульт управления государством.
— Доброе утро, Ваше Величество, — произнесла она.
— Доброе утро, — отозвалась я и, собравшись с духом, добавила: — Режим обучения.
Под моими пальцами стол отозвался бирюзовым свечением, и над поверхностью всплыло лишь одно небольшое синее окно: «Режим обучения активирован. Уровень доступа: ознакомительный».
Я с облегчением выдохнула. Крилен лишь на мгновение задержала взгляд на столе, но ничего не сказала. Мне было приятно, что она не стала меня хвалить. Никаких «Отлично, Ваше Величество» — просто констатация факта, что задача выполнена. Это заставляло чувствовать себя не ребенком, которого поощряют за завязанные шнурки, а кем-то, кто действительно справляется с делом.
Утро прошло в череде объяснений. Я тонула в именах и должностях: Барен, Борис, Берас… В какой-то момент я с ужасом поняла, что они все звучат почти одинаково, но, когда выяснилось, что одного из них зовут Барос, я начала судорожно повторять это имя про себя, как заклинание, чтобы не перепутать его с остальными.
При дневном свете кабинет перестал казаться таким давящим. Искусственное солнце поднялось высоко, и Завия за окном словно растворилась в золотистом мареве. Белые башни блестели, воздушные платформы скользили между ними, как иглы в ткани, а у самой реки Тилии раскинулся Технологический Центр. Его гладкие крыши напоминали спины гигантских рыб, греющихся на солнце.
Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к городу. Завия не шумела, как обычная страна. Здесь не было привычного грохота, криков или визга тормозов. Она звучала как гигантский, идеально отлаженный механизм: низкий, вибрирующий гул систем, едва уловимый шорох транспорта, мягкие переливы лифтов. Я сидела прямо над сердцем этого мира, и этот ритм постепенно проникал в меня, успокаивая.
К полудню, когда голова начала гудеть от обилия слов «утвердить», «статья» и «ознакомиться», в дверь постучали.
Крилен бросила быстрый взгляд на пластину.
— Советник Барос, — произнесла она. — Научно-проектный департамент.
Я выпрямилась, чувствуя, как снова собирается напряжение. Барос. Я запомнила это имя.
— Пусть войдет, — сказала я, стараясь, чтобы голос прозвучал твердо.
Двери разъехались, и в кабинет вошел мужчина. Ему было за сорок, походка стремительна, мысли явно бежали впереди. Он выглядел как человек, который всегда опаздывает, даже если приходит вовремя. Его светлый костюм, расшитый тонким синим узором, выдавал в нем ученого, а на воротнике поблескивал знак научного департамента.
За его плечом, словно послушные спутники, плыли три голографические пластины, переливающиеся сложными схемами. Барос вошел, и в кабинете сразу повисло предвкушение чего-то важного.
Он четко, выверенно поклонился, с тем самым оттенком преданности, который заставлял меня чувствовать себя некомфортно.
— Ваше Величество. Для меня большая честь представить Вам проект, способный стать одним из важнейших шагов в развитии Завии.
Я кивнула, стараясь сохранять невозмутимость. «Один из важнейших шагов» звучало как приговор: сейчас от меня потребуют вердикта, а я даже не знаю, с какой стороны подступиться к этим «важным шагам».
— Здравствуйте, советник Барос. Покажите.
Он словно только этого и ждал. Пластины в воздухе раздвинулись, и над темной поверхностью стола расцвел голографический проект. Сначала это был лишь набросок, но в следующее мгновение он раскрылся слоями, превратившись в величественное здание: нечто среднее между цветком из стекла и сложной инженерной конструкцией. Вокруг него тянулись купола, лабораторные корпуса и артерии труб, уходящие глубоко в недра.
— Исследовательский комплекс «Селенория», — произнес Барос с такой нежностью, будто представлял не здание, а собственного ребенка. — Центр глубокого синтеза, автономной наномедицины и адаптивных контуров. Мы разрабатывали его семь лет. При полной реализации Завия ускорит испытания нанокомплексов в три раза и выведет систему регенерации тканей на уровень, недоступный ни одному другому государству.
Я смотрела на «Селенорию». Здание было невероятно красивым, но эта красота казалась мне пустой, пока я не понимала её сути.
— Это больница? — спросила я.
Барос запнулся, но тут же взял себя в руки, одарив меня профессиональной улыбкой.
— Не совсем, Ваше Величество. Это научный фундамент, на котором будет строиться медицина будущего.
Он взмахнул рукой, и здание «разобралось» на части. Внутри замелькали светящиеся комнаты, энергетические ядра, молекулярные сборщики. Я старалась вникнуть, но термины ускользали. Чтобы не выглядеть глупо, я перестала слушать поток слов и сфокусировалась на схеме.
Мой взгляд зацепился за одну деталь: две тонкие синие нити, идущие от энергетического ядра к нижним ярусам. Они шли параллельно, почти сливаясь.
— А почему вот тут две линии рядом? — я указала пальцем на узел. — Это запасная?
Барос осекся на полуслове.
— Простите?
— Вот эти две. Они идут почти одинаково. Если в системе что-то сломается, разве они не выйдут из строя одновременно?
Барос открыл рот, закрыл его и снова открыл. На секунду в кабинете повисла тишина. Я испугалась, что ляпнула что-то несусветное, но советник вдруг прищурился, вглядываясь в схему, которую сам же и создал.
— В окончательной версии этот узел будет разделен, — пробормотал он уже не так уверенно. — На демонстрационной модели мы... просто объединили вывод для наглядности.
Я кивнула, хотя суть «демонстрационной наглядности» ускользала. Боковым зрением я уловила движение: Крилен, сидевшая до этого неподвижно, посмотрела на меня иначе. В её взгляде появилось что-то похожее на... уважение? Или просто интерес?
Барос продолжил, но теперь его речь стала более сбивчивой. Он ни разу не посмотрел на Крилен. Слишком старательно не посмотрел. Он говорил о конкуренции, о том, что Завия должна опережать другие государства, о ресурсах и годах строительства. Цифры, всплывавшие над столом, были такими огромными, что я решила:у меня двоится в глазах от количества нулей.
— Это всё нужно сразу? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Желательно утвердить первый этап сегодня, Ваше Величество, — Барос подался вперед. — Если мы начнем в ближайшие дни, то успеем встроить «Селенорию» в текущий цикл энергопланирования. Если отложить, окно синхронизации сдвинется почти на год.
Слово «год» прозвучало как угроза. Казалось, если я сейчас не утвержу этот проект, то всё будущее Завии застрянет в пробке из-за моей нерешительности.
Я посмотрела на Крилен. Она молчала, как статуя, не давая ни намека, ни подсказки. Тогда я снова перевела взгляд на схему. «Селенория» медленно вращалась, сияя совершенством. Барос смотрел на меня с какой-то искренней, почти детской надеждой. Мне стало его по-человечески жалко: он, должно быть, потратил семь лет жизни на этот «цветок», и теперь его судьба зависела от того, пойму ли я, что такое «окно синхронизации».
— А если я сегодня не утвержу, что случится завтра? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Барос моргнул, словно вопрос был для него неожиданным.
— Завтра?
— Ну… именно завтра. Что-то сломается? Люди пострадают?
— Нет, Ваше Величество, но…
— Значит, мы можем подождать? — я почувствовала, как вспотели ладони. — Я не отказываю. Просто мне нужно всё понять. Можно завтра?
Повисла пауза. Мне показалось, что я совершила нечто недопустимое: правитель должен быть решительным, а я выглядела как школьница, которая не выучила урок. Барос медленно поклонился, и в его движении появилась какая-то сдержанная тяжесть.
— Разумеется, Ваше Величество, — сказал Барос после слишком долгой паузы. — Я подготовлю дополнительные пояснения. Надеюсь, Завия сможет позволить себе ожидание.
— И простыми словами, пожалуйста, — добавила я.
Барос собрал свои голограммы: «Селенория» свернулась в тонкую искрящуюся линию и исчезла. Он уходил, и в его осанке мне почудилась не обида, а какая-то глубокая, тихая досада.
Когда двери закрылись, я обернулась к Крилен:
— Я плохо сделала?
— Нет, — ответила она без тени сомнения.
— Точно?
— Вы не подписали документ, который не успели осознать. Это разумно.
Я посмотрела на пустой стол. В голове крутился вопрос.
— Как думаете, хороший проект?
Крилен не ответила сразу. Она поднялась, подошла к столу и коснулась его края. Интерфейс ожил, но теперь окна были аккуратными, структурированными, не навязчивыми.
— А как Вы думаете, почему советник Барос так хотел получить решение именно сегодня?
Я нахмурилась.
— Из-за этого… окна синхронизации.
— Это лишь одна причина.
— А ещё?
Крилен выдержала паузу. Она не давала ответов, заставляя меня их искать. Я вспомнила лицо Бароса. В его глазах была не жадность, а какая-то почти болезненная надежда.
— Он очень хотел, чтобы его проект построили, — медленно произнесла я.
— Да.
— Потому что он долго над ним работал?
— Семь лет, если верить отчетам.
— Семь лет… — я повторила это вслух, и цифра показалась мне пугающей. — Это же почти вся моя жизнь.
Крилен чуть повернула голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
— Именно.
Я представила: семь лет чертежей, расчетов, бессонных ночей, споров с коллегами, а потом приход к правительнице, которой одиннадцать, и ожидание вердикта. Это было несправедливо.
— Значит, он хотел меня убедить, — заключила я.
— Разумеется.
— Но он же говорил правду.
— Я не сомневаюсь.
— Тогда в чем проблема?
Крилен вызвала над столом еще одно окно. Это был не красивый рекламный ролик, а сухой, серый отчет, испещренный датами, подписями и пометками финансовых департаментов. Рядом всплыла схема распределения ресурсов.
— Проблемы может и не быть, — сказала Крилен. — Просто каждый человек смотрит на мир со своего места. Барос — ученый. Для него этот комплекс означает способ сделать Завию сильнее через науку. Он не обязан думать так, как финансовый департамент, медицинские службы или Вы.
— А я как должна думать? — спросила я, чувствуя, как снова закипает страх перед ответственностью.
— Шире, — ответила Крилен.
Это слово показалось мне тяжелым, как камень. «Шире». Что это вообще значит?
Крилен, казалось, уловила мое смятение. Она не стала давить, а просто изменила тон, сделав его почти будничным.
— Представьте, что у Вас есть один большой пирог, — сказала она. — Барос просит самый большой кусок. Возможно, он использует его с пользой. Возможно, благодаря этому завтра появятся еще десять пирогов. Но сегодня этот кусок нельзя будет отдать кому-то другому.
Так стало понятнее.
— А кто еще просит? — спросила я.
Крилен легко коснулась поверхности стола, и перед глазами поплыли новые строки: модернизация западных клиник, ремонт защитных куполов, программа обучения инженеров, обновление транспортных желобов...
Я смотрела на этот список, и у меня всё сжималось. Теперь я понимала, почему взрослые в коридорах дворца всегда выглядели такими изможденными.
— Все хотят свой кусок, — прошептала я.
— Да.
— И все они могут быть правы?
— Могут.
Это было самое страшное. Если бы один был прав, а другой ошибался, выбор был бы очевиден. Но если правы все, то кто тогда виноват в том, что кому-то придется отказать?
Крилен вызвала еще одно окно. Там всплыло досье Бароса: должности, прошлые проекты, награды, пометки департаментов. Я не успевала вчитываться, но поняла главное: дворец знал о каждом сотруднике почти всё.
— Это можно смотреть про всех? — спросила я.
— Почти про всех, кто работает в государственных структурах.
— А про меня?
— У Вас отдельный уровень доступа.
Я благоразумно решила не спрашивать, что там написано. Вдруг там что-то совсем неприятное? Крилен тем временем показала мне, как активировать «сводку независимых замечаний». Стол тут же подсветил отчет Бароса: красным выделились места, где департаменты были не согласны, где не хватало данных, где сроки выглядели подозрительно оптимистичными.
— Слишком красивые сроки? — переспросила я, вглядываясь в цифры.
— Такое бывает.
— Он соврал?
— Не обязательно, — голос Крилен оставался ровным. — Иногда люди так отчаянно хотят, чтобы всё получилось, что начинают сами верить в лучший вариант.
Я посмотрела на отчет Бароса другими глазами. Раньше он казался мне прекрасным зданием, которое нужно просто построить. Теперь он стал напоминать запутанный клубок ниток: потянешь одну, и где-то в другом конце города что-то обязательно дернется.
— Значит, надо всё проверять? — спросила я.
— Да.
— Даже если человек хороший?
— Особенно если хороший. Хорошим людям легче верить.
Я запомнила это, хотя тогда эти слова показались мне просто полезной инструкцией. Как команда для стола, помогающая не утонуть в информации. Крилен закрыла окна, оставив лишь маленькую сводку по проекту Бароса, и повернула её ко мне.
— Завтра попросите его показать три варианта: полный, сокращенный и пробный. Так Вы не откажете проекту, но и не отдадите ему всё сразу.
Я кивнула. Это звучало разумно.
— Полный, сокращенный и пробный, — повторила я.
— А если он обидится? — спросила я, вдруг представив разочарованное лицо советника.
— Возможно, обидится.
— И что делать?
— Никогда не принимайте решений только из страха кого-то обидеть.
Я посмотрела в окно. Вчера Завия казалась мне просто красивой декорацией. Сегодня она превратилась в огромную, сложную игру, где все фишки были живыми. Если двинуть одну, кому-то станет лучше, а кому-то хуже.
Мне безумно захотелось снова стать той Машей, которая собирала маленькие игрушки в своей комнате: если не нравится, ты просто меняешь её на другую. Но люди не были игрушками. И проекты тоже.
Глава 4. Разговор о Завии.
После Бароса я чувствовала себя так, будто меня пропустили через центрифугу. Голова гудела от цифр и схем, а внутри всё ещё не утихало странное чувство вины за то, что я не «поделила пирог». Я была уверена, что Крилен сейчас вернет меня к расписанию, но она вдруг закрыла список встреч и направилась к боковой двери, которую я вчера даже не заметила.
— Вам нужно увидеть не только кабинет, — сказала она.
— Мы куда-то идем?
— В галерею правителей.
Само слово «правители» заставило меня напрячься. Я представила длинный, холодный зал, увешанный портретами суровых взрослых, которые свысока смотрят на мою нерешительность. Но реальность оказалась иной.
Галерея представляла собой полукруглый коридор, где одна стена была полностью стеклянной, открывая панораму Завии, а другая состояла из высоких белых панелей. На них, вместо картин, проступали живые световые фигуры. Они не были застывшими. Стоило нам пройти мимо, как лица слегка поворачивались в нашу сторону, будто их обладатели только что очнулись от долгого сна. Здесь пахло прохладой, как после грозы, и царила тишина, нарушаемая лишь далеким, почти неразличимым гулом работающих систем дворца.
— Все они правили Завией? — спросила я, завороженно глядя на мерцающие силуэты.
— Да.
— И все были детьми, когда их выбирали?
— Все, — ответила Крилен. — Система поколений не выбирает взрослых.
Эти слова принесли странное облегчение. Значит, я не первая, кто стоит здесь, боясь дотронуться до стола.
Мы остановились у панели с изображением женщины с короткими темными волосами. Её взгляд был таким прямым и спокойным, что я невольно расправила плечи.
— Правительница Ирина Занова, — произнесла Крилен. — При ней Завия построила первые зеркальные дороги. Тогда многие называли это «лишней роскошью». Теперь по этим линиям движется треть всего транспорта города.
Я посмотрела вниз, на блестящие ленты магистралей, по которым бесшумно скользили капсулы.
— Она была права? — спросила я.
— В этом решении, безусловно.
Мы шли дальше, и Крилен рассказывала истории. Это походило на доверительную экскурсию по дому, где каждый угол хранит память о ком-то, кто когда-то был на моём месте.
Королева Рогнеда. У неё были очень внимательные, почти «тяжелые» глаза.
— При ней Завия пережила аварию второго солнечного контура, — пояснила Крилен.
Я подняла голову к искусственному небу. Солнце светило так ярко и безмятежно, что невозможно было представить, как оно может погаснуть.
— Солнце может сломаться?
— Всё созданное может сломаться, — отрезала Крилен. — Три дня город жил на резервах. Нижние районы замерзали, лаборатории остановились. Но Рогнеда запретила отключать медицинские центры и детские сектора. Её запомнили именно за это.
Я долго смотрела на её изображение. Она не выглядела как сказочная героиня. Наоборот, она казалась человеком, который дошел до предела своих сил, но всё равно стояла.
— А ей было страшно? — спросила я.
— Думаю, да.
Этот ответ отозвался во мне с неожиданной силой. Если страх был спутником правителей, значит, он не был признаком слабости. Он был просто частью работы, как и всё остальное.
Крилен продолжала рассказывать о тех, кто строил лаборатории, лечил болезни, восстанавливал города после катастроф. Истории были разными: красивыми, жёсткими, порой печальными. Но в каждой из них я видела одно: они были живыми людьми, которые, как и я, однажды проснулись в огромном кабинете и поняли, что теперь отвечают за целую страну.
У одного из изображений под именем горела тревожная красная отметка. Я показала на неё пальцем.
— Спорное решение, — коротко ответила Крилен.
— Она сделала что-то плохое? — я невольно понизила голос.
— Смотря у кого спросить.
Этот ответ меня задел. В сказках всё было просто: вот герой, вот злодей. А здесь, в галерее, всё было покрыто налетом какой-то странной, невнятной серости. Крилен остановилась, и световая фигура молодой девушки зависла, вглядываясь в нас с почти вызывающим упрямством.
— Правительница Микара Зраник, — представила она. — Во время кризиса Тилии Совет потребовал, чтобы Завия поделилась энергетическими стабилизаторами с Церисией.
— Общий энергетический контур? — уточнила я, глядя через стекло на далекий, тихий берег, где белела Церисия.
— Именно. Обе страны питались от одной системы. Если бы контур рухнул, катастрофа накрыла бы оба берега. Микара приняла решение: Завия отдала половину своих запасов. Контур выстоял, Церисия была спасена, и Совет назвал Микару мудрой правительницей.
— А Завия? — я перевела взгляд на Крилен.
Она выдержала долгую паузу.
— В Завии промышленные районы работали на минимуме целый месяц. В нижних кварталах люди страдали, проекты заморозили, сотни семей переселили. Люди не умирали, но их жизнь стала... холодной. В буквальном смысле. В архивах сохранились жалобы. Обычные сообщения жителей. «Мой сын спит в кутке». «У нас треснули трубы». «Почему Церисия благодарит Совет, а не нас?»
Я посмотрела на Микару. У неё были упрямые глаза человека, который принял решение и несет его как крест.
— Но если бы она не отдала, всем было бы хуже? — я пыталась найти оправдание, которое сделало бы Микару «хорошей».
— Возможно.
— Тогда она поступила правильно?
Крилен снова повернулась к портрету.
— Для Совета — да. Для Церисии — безусловно. Для истории Церов — скорее всего. А вот в Завии до сих пор спорят.
Я представила, как она подписывает приказ, зная, что в её стране станет холоднее. Как она выходит к людям, которые спрашивают, почему их дети мерзнут, пока соседи живут в тепле за счет их жертвы. Это было невыносимо.
— А что бы сделали вы? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
Крилен на секунду замолчала, но не отвела взгляд.
— Я не королева. Но я бы не отдала половину просто так. Я бы спросила, сколько стабилизаторов нужно на самом деле, сколько можно заменить временными узлами и почему Совет пришел именно к нам.
— То есть... торговаться? — я нахмурилась.
— Защищать своих людей, — поправила она. — И помогать другим так, чтобы не забыть о первых.
— А если Микара думала так же?
Крилен посмотрела на изображение королевы.
— Возможно.
— Тогда вы рассказываете не всю историю?
— Никто никогда не рассказывает всю историю, Ваше Величество.
Мы пошли дальше. С каждым шагом Завия переставала быть красивой картинкой за стеклом. Теперь у неё были обиды, долги и память. Как у человека. Только очень большого.
В конце галереи мы вышли на балкон. Отсюда, с высокого выступа, открывался вид на всю каверну. Река Тилия разрезала мир пополам: темная, бесконечная, равнодушная к нашим спорам. С одной стороны сияла жемчужная Завия, с другой строгая Церисия. Над ними обоими раскинулось одно и то же искусственное небо.
Я стояла, прижавшись ладонями к холодному ограждению, и чувствовала, как ветер, гуляющий в этой гигантской пещере, ерошит мои волосы. Теперь я знала: правитель не тот, кто раздает награды. Это тот, кто выбирает, чьи дети будут спать в тепле, а чьи в куртках. И от этой мысли мне стало невольно холодно.
Я долго смотрела на другой берег. Церисия казалась отсюда маленькой, почти игрушечной, но я знала: там живут такие же люди, как у нас.
— А Церисия какая? — спросила я, не отрываясь от панорамы.
— Старая, — ответила Крилен. — Очень старая. Она считает себя хранительницей наследия Тионура. И как все старые государства, она уверена, что лучше других знает, как «правильно».
Я вспомнила имя, которое слышала от Учителя: Теодор. Мальчик-правитель Церисии. Где-то там, за рекой, он тоже сидит в своем кабинете и, возможно, тоже боится своего стола. Мне стало чуть легче.
— А Лиения?
— Под Москвой. Там ребёнку сначала дарят личный дрон, а потом уже спрашивают, умеет ли он читать инструкции, — сказала Крилен. — Они влюблены в изобретения. Иногда настолько, что забывают спросить, кому эти изобретения нужны.
— А Марас?
— Порядок. Архивы. Протоколы. Там любят, когда каждая вещь знает своё место.
— Звучит скучно, — заметила я.
— Для некоторых это спокойно, — парировала Крилен.
Я замолчала, обдумывая всё услышанное. Эти страны были не просто точками на карте, а живыми организмами со своими характерами. И тогда я задала вопрос, который мучил меня с самого утра:
— А какая страна самая важная?
Крилен не стала удивляться или читать лекцию о равенстве. Она просто посмотрела в небо, где медленно дрейфовали облака.
— Для Учителя все государства одинаково важны. Он смотрит на общую картину, на равновесие. Его долг, чтобы наследие Тионура не распалось на куски.
— А мой долг это Завия?
— Да.
— Но ведь Завия это часть общего наследия, — я нахмурилась. — Тогда почему всё так сложно?
Крилен опустила взгляд на город. Внизу, по зеркальной магистрали, двигалась вереница белых капсул. Ровно, размеренно, как будто кто-то натянул светящуюся нить между дворцом и Технологическим Центром.
— Потому что иногда хорошее решение для всех оказывается тяжелым бременем для твоих людей. А то, что нужно твоим людям, может не понравиться Совету.
Я вспомнила Микару и её стабилизаторы. Она помогла всем, и Завия замерзла. Если бы не помогла, страдали бы обе страны. И в любом случае кто-то назвал бы её предателем.
— А как понять, что правильно? — спросила я.
— Сразу никак не поймете. Но иногда нужно быстро принимать решение.
— Это нечестно.
— Власть редко бывает честной в том смысле, к которому Вы привыкли.
Мне захотелось сказать: «Тогда это плохая власть». Но я сказала другое.
— Мне не нравится власть.
Крилен посмотрела на меня внимательнее.
— Это неплохое начало, Ваше Величество. Тем, кому власть нравится слишком быстро, обычно нельзя доверять.
Мы вернулись в кабинет, когда солнце стало мягче, окрашивая стены в янтарный цвет. Планшеты на столе больше не казались мне монстрами. Они были просто информацией, которую можно структурировать, проверять и дозировать.
Я села в кресло и уверенно положила ладони на поверхность стола.
— Режим обучения, — четко произнесла я.
Крилен стояла рядом, не слишком близко, но достаточно, чтобы я чувствовала её присутствие. Я вызвала проект Бароса, но теперь в краткой сводке.
Смотря на аккуратные окна интерфейса, я вдруг осознала простую истину: вчера мне казалось, что взрослые знают всё, а я ничего. Сегодня я поняла, что взрослые тоже не обладают абсолютным знанием. Они показывали мне свой кусочек истины так, будто это и есть вся правда. Барос видел лабораторию, Учитель равновесие миров, Крилен интересы Завии.
А я? Я пока видела только окна, реку и свои руки на столе. Но этого уже было достаточно, чтобы завтра я могла прийти сюда снова и попробовать управлять этим миром.
Впервые за день я хотела разобраться.