Часть 1. Маска.
Я сидел в самом углу «Нисаты» и делал вид, что мне нравится их синтетический чай. Он был едва тёплый, пах лимонной коркой, дешёвым сахаром и чем-то металлическим, как почти всё недорогое на средних уровнях Церисии. Чашка грела пальцы плохо, зато из моего угла отлично просматривался весь зал: стойка, кухня за матовым стеклом, вход, столики у витрины и узкий проход к служебным помещениям.
В Церисии весну включали по расписанию.
Климатические системы поднимали температуру на два градуса, свет становился мягче, а в общественных садах раскрывались первые подснежники: настоящие, выращенные под землёй, оттого казавшиеся почти невозможными. Над головой, на высоте сотни метров, медленно плыли безупречно белые облака, созданные генераторами. Искусственное солнце мягко золотило стены, отражалось в полированном камне, скользило по хромированным деталям интерьера и делало ресторанчик куда дороже на вид, чем он был на самом деле.
Эх, Церисия. Выглядишь великолепно. И не подумаешь, что над нами миллионы тонн земной коры.
На мне была призрачная маска. Серёжа ласково называл её «личинкой», и, как ни противно это звучало, он был недалёк от истины: тончайшая дужка, почти незаметно цепляющаяся за уши, проецировала вокруг моего лица сложную голографическую сетку. В отражении витрины напротив сидел не я, а совершенно чужой парень: неприметный, худоватый, с острым подбородком, серыми глазами и выражением лица человека, который давно устал от жизни, но пока не придумал, как из неё выйти.
Модулятор, спрятанный в той же дужке, превращал мой голос в глуховатый баритон. В этом обличии я был никем. Просто ещё одним жителем Церисии, который зашёл перекусить после смены, заказал чай и теперь молча смотрел по сторонам.
Именно за это я маску и любил. Когда перед людьми не стоит король, они быстро забывают держать спину прямо.
Шум у барной стойки сначала показался обычной ресторанной суетой: звон посуды, короткий окрик, чей-то недовольный смешок. Но потом голос хозяйки прорезал зал так резко, что разговоры за соседними столиками сами собой стихли.
— Триса!
Девушка с подносом замерла в полушаге от стойки.
Хозяйка «Нисаты», крупная женщина лет сорока с туго собранными волосами и тяжёлыми руками, схватила её за локоть и дёрнула к себе. Не так, чтобы случайно привлечь внимание, а чтобы было больно.
Поднос качнулся. Два стакана опасно скользнули к краю.
Триса успела подхватить один запястьем, второй придержала пальцами и каким-то чудом не уронила. Даже в этом испуге она двигалась быстро и точно. Слишком привычно для человека, которого постоянно ловят на ошибках.
— Третий стол ждал суп одиннадцать минут, — процедила хозяйка. — Одиннадцать, Триса. Ты мне так всех гостей распугаешь.
— На кухне перепутали очередь, я уже сказала Марту…
— Не спорь со мной при людях.
Голос у женщины стал тише, зазвучав ещё хуже.
— Если бы ты не была моей племянницей, я бы вышвырнула тебя за порог ещё месяц назад. Скажи спасибо, что я вообще тебя держу. Работай быстрее, ленивая накарта.
Триса опустила голову. Ей было около девятнадцати. Чёрные волосы выбились из хвоста, на виске прилипла тонкая прядь, запястья казались слишком тонкими для подноса, который она держала. Форменная рубашка сидела на ней так, будто досталась от кого-то другого. На бейдже было написано имя. Я запомнил его ещё тогда, когда она принимала мой заказ.
Она ничего не ответила. Только сглотнула, выровняла поднос и поспешила к третьему столику.
— Простите за ожидание, — сказала она уже совсем другим голосом: ровным, вежливым, почти спокойным. — Ваш суп. Без острого масла, как вы просили. И я попросила кухню заменить хлеб, старый подсох.
Мужчина за столиком, который секунду назад явно собирался возмущаться, моргнул и смягчился.
— Спасибо, девочка.
Триса коротко кивнула.
Похоже, она не была бесполезной или ленивой. Она помнила заказы, сглаживала чужие ошибки и даже после публичного унижения умудрялась не срываться на клиентах.
Я сделал глоток чая и поморщился. Металлический привкус стал сильнее.
Хозяйка снова прошла мимо неё, на этот раз с планшетом в руках.
— Не забудь списать битую чашку со своей смены.
— Но я её не била, — тихо сказала Триса.
— Зато ты стояла рядом.
Девушка открыла рот, закрыла, потом просто кивнула. Пальцы крепко сжались у неё на краю подноса. Я смотрел на это ещё несколько минут. Время затянулось.
В моей стране всё любили называть правильными словами: порядок, безопасность, развитие. Их приятно произносить на заседаниях, когда за спиной герб, перед тобой советники, а на запястье доступ ко всем системам государства.
Но потом ты сидишь в маленьком ресторанчике, пьёшь мерзкий чай и видишь, как одна женщина спокойно ломает другую, потому что может. И все вокруг делают вид, что так и надо.
Хозяйка в третий раз бросила в сторону Трисы какое-то замечание. Я не расслышал слов, но увидел, как девушка на секунду закрыла глаза. Не заплакала, не возмутилась. Просто будто выключилась на миг, чтобы не рассыпаться прямо посреди зала.
С меня хватит.
Когда Триса снова проходила мимо моего столика, я негромко произнёс:
— Триса. Подойди сюда.
Она вздрогнула и обернулась. Увидев перед собой обычного парня в серой куртке, натянула дежурную улыбку.
— Извините, я сейчас занята. Вам что-то принести?
— Нет.
Она замялась.
— Тогда я…
— Мне нужно, чтобы ты села, — сказал я. — На пару минут.
Улыбка исчезла с её лица.
— Что?
— Сядь. Пожалуйста.
Она посмотрела на свободный стул напротив так, будто я предложил ей прыгнуть в шахту лифта.
— У нас обслуживающий персонал не садится с гостями. Простите, мне нельзя.
— На минуту можно.
— Нет, правда, нельзя, — она беспокойно оглянулась на стойку. Хозяйка как раз вводила что-то в терминале, но время от времени поднимала глаза на зал. — У меня проблемы будут.
Я поймал себя на том, что уже собираюсь сказать: «Я разрешаю». Пришлось прикусить язык. В этом и была главная сложность маски: лицо менялось, голос менялся, а привычка командовать оставалась при мне.
— Я видел, как она с тобой обращается, — сказал я тише. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь. Просто посиди минуту. Если она спросит, я скажу, что задержал тебя вопросом по заказу.
Триса прищурилась. Недоверие в её глазах было почти осязаемым.
— Вы из службы контроля?
— Нет.
— Тогда зачем вам это?
Хороший вопрос. Я усмехнулся, хотя смешного тут было мало.
— Считай, у клиента внезапно проснулась совесть. Кофе за мой счёт. Или вода. Что угодно. Только сядь, пока тебя не унесли ногами вперёд.
Она колебалась ещё несколько секунд. Потом снова посмотрела на хозяйку. Та уже разговаривала по коммуникатору и, судя по лицу, кого-то там тоже успела возненавидеть. Триса осторожно опустилась на стул напротив. На самый край, выпрямив спину, будто была готова вскочить в любую секунду. Поднос она поставила рядом, но пальцы с него не убрала.
— Если она увидит…
— Вот увидит, и разберёмся.
— Это вы так думаете.
Она сказала это без злости, устало. Как человек, который уже много раз слышал обещания от тех, кто потом уходил домой.
Я на секунду замолчал.
— Она тебе кто?
Триса посмотрела в стол. На глянцевой поверхности отражались её тёмные, покрасневшие от недосыпа глаза.
— Двоюродная тётка.
— Она всегда так с тобой?
— Нет, — быстро ответила Триса.
Она поняла, как это прозвучало, и сжала губы.
— То есть… она бывает нормальной. Когда посетители важные. Или когда проверка. Или когда ей надо, чтобы я сделала лишнюю смену.
— Она платит тебе?
Триса коротко усмехнулась.
— Кормит. Иногда даёт кредиты на транспорт. Комнату выделила в подсобном блоке.
— Это не считается.
— Для вас, может, и нет.
Она подняла на меня взгляд. В нём не было ни просьбы, ни надежды. Только настороженность.
— У меня никого не осталось после аварии на седьмой ветке. Она забрала меня к себе. Сказала, что это акт милосердия. Все так сказали. Соседи, инспектор, даже управляющий кварталом. Говорили, что мне повезло.
Я посмотрел на её руки. На внутренней стороне запястья виднелся старый синяк, почти сошедший, желтоватый по краям.
— И за это милосердие ты работаешь без зарплаты?
— Я работаю за жильё.
— Ты работаешь за страх.
Она дёрнулась, будто я сказал что-то неприличное.
— Не надо.
— Что «не надо»?
— Делать вид, что это можно решить разговором, — она наклонилась ближе и зашептала быстро, зло, впервые почти по-настоящему. — Вы сейчас попьёте свой чай, скажете пару правильных слов и уйдёте. А я останусь. И она мне потом всё припомнит. Каждую секунду, которую я тут сижу.
Я хотел ответить сразу, но она не дала.
— Лучше слушать, что я неблагодарная, чем ночевать на нижних уровнях. Там у меня нет ни комнаты, ни еды, ни доступа к медпункту. Здесь хотя бы… — она запнулась. — Здесь хотя бы понятно, за что меня ненавидят.
Тут мне стало по-настоящему неприятно. Потому что я сидел в углу собственного города под чужим лицом, пил плохой чай и за полчаса увидел то, что местные службы почему-то не видели месяцами. Или видели, но не считали важным.
— Никто не имеет права так с тобой обращаться, — сказал я. — Ни она. Ни кто-либо другой в Церисии.
Триса горько улыбнулась.
— Красиво говорите.
— Я серьёзно.
— Конечно. Все серьёзно говорят, пока им ничего не стоит.
Она потянулась к подносу.
— Я пойду. Она сейчас заметит, что я прохлаждаюсь, и мне снова достанется.
Она попыталась встать. Я положил ладонь на стол. Не хватал её, не перекрывал путь. Просто движение вышло резче, чем надо, и Триса тут же застыла. Я увидел, как она напряглась, и убрал руку.
— Прости, — сказал я.
Она моргнула. Кажется, извинения она ожидала меньше всего.
Я коснулся пальцами дужки за ухом. В голове ещё оставался маленький, разумный голос. Он говорил, что не стоит. Что я пришёл сюда инкогнито. Надо вызвать службу, устроить проверку, собрать факты, оформить всё нормально. Король, который срывает маску посреди ресторанчика из-за одной сцены, выглядит не как правитель, а как подросток, которому дали слишком много власти.
Голос был прав.
Но Триса сидела напротив, сжимая поднос так, будто это был её последний щит, и боялась даже повернуть голову в сторону стойки.
Я нажал на дужку.
— Ты больше не будешь её бояться, — сказал я.
Модулятор ещё работал, но в голосе уже прорезалось что-то моё. Приказное и нетерпеливое. Голограмма дрогнула. Сначала поплыл подбородок. Потом осыпалась чужая линия скул, исчез серый оттенок глаз, разошлась тонкая сетка света вокруг лица. В отражении витрины незнакомец растворился, и на его месте появился я.
Триса открыла рот, но не произнесла ни звука. Секунду она просто смотрела. Потом медленно побледнела так сильно, что я испугался: сейчас действительно упадёт в обморок.
За соседним столиком кто-то перестал жевать. Ложка тихо звякнула о тарелку. Разговоры в зале оборвались один за другим, будто кто-то выкрутил звук.
Хозяйка обернулась на тишину. Чашка, которую она держала, выскользнула из пальцев и разбилась об пол с тонким, почти красивым звоном.
— Триса, — я поднялся. — Позови хозяйку.
Триса всё ещё смотрела на меня так, будто переутомление наконец победило и теперь показывало ей галлюцинации.
— Я…
— Не бойся, — сказал я уже тише. — Просто стой рядом.
Хозяйку звать не пришлось. Она сама сделала несколько шагов вперёд, но шла странно: медленно, осторожно, как человек, который надеется, что если двигаться достаточно аккуратно, реальность передумает. Её лицо из красного стало серым.
— Ваше… Величество?
В голосе прозвучал такой чистый ужас, что мне почти стало её жаль. Я вышел из-за стола.
В шестнадцать лет я чаще думал о том, как не напортачить с новыми законами, как пережить очередной доклад советников и как, наконец, нормально пригласить Машу куда-нибудь без ощущения, что я собираюсь подписать международный договор. Но ещё я был королём. И в Церисии моё слово было законом не потому, что кто-то поставил красивую печать, а потому, что вся система держалась на моей власти и права вмешаться в любой момент.
— Как тебя зовут? — спросил я хозяйку.
Она сглотнула.
— Равина, Ваше Величество.
— Равина, — повторил я. — Ты называешь это заботой?
Она непонимающе моргнула.
— Что?..
— Ты взяла родственницу после трагедии. Оформила это как милосердие. А потом поселила её в подсобном блоке, заставила работать за еду и решила, что теперь имеешь право унижать её при всех.
Равина открыла рот, но слова застряли. Потом она всё же нашла, за что зацепиться.
— Ваше Величество, вы не так поняли. Она… неопытная. С ней нужно строго. Ресторан не место для мягкости. У меня смены, поставщики, аренда, проверки, клиенты, каждый день кто-то требует невозможного. Я держу это место одна. Если дать слабину, всё развалится.
Это прозвучало почти убедительно.
— И поэтому ты бьёшь её?
Равина резко замолчала. Триса рядом со мной едва заметно вздрогнула.
В зале кто-то поднял коммуникатор. Потом ещё один. Синие огоньки записи вспыхивали один за другим. Равина заметила это и сразу изменилась в лице.
— Я не бью. Я могу схватить за руку, если она не слушает. Это дисциплина. Она забывает, путает, медленно работает. Я её кормлю, я дала ей крышу, а она…
— Достаточно.
Я сказал это не громко, но Равина тут же замолчала.
Подростковый голос не всегда звучит так внушительно, как хотелось бы. Особенно когда ты злишься и очень стараешься не сорваться на крик. Но иногда людям хватает не тембра. Им хватает понимания, что за этим голосом стоит вся Церисия.
Я посмотрел на Трису. Она стояла рядом: белая, растерянная, с подносом в руках. И, кажется, до сих пор не понимала, что происходит.
— Триса, — сказал я. — Ты знаешь, как работает этот зал?
Она испуганно моргнула.
— Что?
— Заказы. Смены. Постоянные клиенты, кухня и поставки.
— Я… — она запнулась. — Заказы и смены знаю. Клиентов тоже. Поставки частично. Равина не давала мне доступ к расчётам.
— Но разобраться сможешь?
Триса посмотрела на хозяйку. Та смотрела на неё так, будто одним взглядом обещала потом содрать кожу.
Девушка снова опустила глаза.
— Не знаю.
Что ж, это было честно. В целом, я понимал её, но уже не мог остановиться.
— Разберёшься, — сказал я слишком быстро.
Триса подняла голову.
— Ваше Величество, я не…
— С этой минуты ты управляющая «Нисаты».
Тишина стала такой плотной, что в ней был слышен гул вентиляции под полом. Равина пошатнулась.
— Что?..
— Ты всё слышала.
Я обвёл взглядом зал. Люди смотрели на меня во все глаза. Кто-то снимал, кто-то шептал соседу, кто-то просто застыл с вилкой в руке. В отражении витрины за моей спиной я видел себя: юного, злого и абсолютно уверенного, что поступаю правильно.
— Триса будет принимать решения, распределять смены и распоряжаться выручкой. Доступы к кассе, складу и заказам передашь ей сегодня же. Если что-то исчезнет, потеряется или внезапно «сломается», я узнаю.
Равина побледнела ещё сильнее.
— Ваше Величество, это безумие. Она не справится. Она даже голос повысить не может.
Триса сжалась. Я почувствовал, как злость снова поднимается к горлу.
— А ты ей много возможностей дала научиться?
Равина замолчала.
— Ты, — я указал на неё, — сегодня же надеваешь форму официантки. Будешь работать в зале с клиентами, под её управлением.
Равина посмотрела на Трису с такой смесью ненависти и унижения, что у меня на секунду дрогнула уверенность. Я задавил это ощущение.
— Посмотрим, как тебе понравится, когда каждую задержку будут называть ленью, каждую ошибку неблагодарностью, а любую усталость плохим характером.
— Но это мой ресторан! — сорвалась Равина. — Я его поднимала десять лет!
— А теперь ты узнаешь его с другой стороны.
— Вы не можете просто…
Она осеклась. Потому что могла сказать многое. Что это несправедливо, и я не знаю всех обстоятельств. Что нельзя за пять минут ломать то, что строилось годами.
Но фразу «вы не можете» в Церисии мне говорили редко. И всегда ошибались. Я сделал шаг ближе.
— Могу.
Равина опустила взгляд.
— Если ты хоть раз поднимешь на неё руку, — сказал я тише, — если хоть раз попытаешься отыграться, если я услышу, что ты саботируешь её работу, тобой займётся служба контроля. Без скидок на прежние заслуги и без права вернуться к управлению.
Она сглотнула.
— Я поняла, Ваше Величество.
— Надеюсь.
Я повернулся к Трисе. Было видно, что её трясёт. Не красиво, не драматично: мелко и неприятно, как после сильного холода. Поднос в её руках дребезжал.
— Не переживай, — сказал я уже почти по-дружески. — Она тебе больше не начальник.
— Я не уверена, получится ли, — прошептала она.
Вот тут мне стоило остановиться. Сказать, что ей помогут. Что завтра придёт человек из дворцовой администрации. Будет проверка, обучение, защита, нормальный переход. Что власть не только приказ, но и опора.
Вместо этого я уверенно, по-королевски улыбнулся. Как полный идиот.
— Получится. Ты же знаешь это место лучше всех.
Она кивнула, но решительности в её лице не прибавилось. Я развернулся и пошёл к выходу. Толпа расступалась передо мной без единого слова. На меня смотрели так, как смотрят на внезапное чудо: с восторгом, страхом и желанием немедленно рассказать всем знакомым.
Уже на пороге прохладный воздух из улицы коснулся лица. Я остановился и обернулся. Равина стояла посреди зала в форме хозяйки, но уже без надменного выражения лица. Триса оперлась на стойку, всё ещё с подносом в руках, словно не могла решить, официантка она теперь или управляющая.
— Я ещё зайду, — сказал я, глядя прямо на Равину. — Проверю, как ты выполняешь мой приказ.
Она склонила голову.
— Да, Ваше Величество.
Я вышел на улицу и позволил себе выдохнуть. Церисия шумела вокруг: мягко гудели транспортные линии, аэромобили, по фасадам ползли рекламные огни, под прозрачными плитами тротуара мерцали технические каналы. Искусственное солнце всё ещё держалось высоко, и город выглядел почти празднично.
Часть 2. Неделя спустя.
Неделя после истории в «Нисате» прошла на удивление приятно.
Я, конечно, делал вид, что меня совершенно не интересует ролик, который разлетелся по городским каналам. Проблема была только в том, что к вечеру первого же дня я знал почти все самые популярные комментарии наизусть.
«Король наказал хозяйку-тирана».
«Правитель лично восстановил справедливость».
«Вот почему Теодора любят».
Последний заголовок был особенно глупым, но я всё равно открыл его дважды. Потом ещё раз, уже с выключенным звуком, чтобы посмотреть на момент, где голограмма сползает с моего лица, а Равина роняет чашку. Кто-то наложил на это торжественную музыку из архивов, и получилось так красиво, что даже мне стало немного неловко. Правда, ненадолго.
Ближе к концу недели шум начал стихать. Город быстро переключался на новые поводы для разговоров: сбой лифта на четвёртом уровне, спор в совете инженеров, чей-то скандальный развод с делёжкой семейного аэромобиля. Но чувство приятной уверенности во мне осталось. Я вмешался, всё исправил, помог человеку, поставил на место мерзкую тётку и заодно напомнил Церисии, что король не только подписывает бумаги в верхних залах.
Поэтому, когда Маша приехала и спросила, куда мы пойдём обедать, я почти небрежно предложил «Нисату». Будто это была просто первая мысль, пришедшая мне в голову. Маша посмотрела на меня так, как смотрят на плохо спрятанный подарок.
— В «Нисату»? — переспросила она. — Случайно?
— А что? Нормальное место.
— Место, где ты устроил публичную кадровую реформу за чашкой чая.
— Не за чашкой. Чай был отвратительный.
Она вздохнула, но спорить не стала. С Машей вообще было трудно понять, когда она соглашается потому, что ей интересно, а когда потому, что просто не хочет сотрясать воздух.
В «Нисате» на первый взгляд всё выглядело неплохо. Ресторан был почти полон: у окон сидели посетители, за стойкой мигали терминалы заказов, за матовым стеклом кухни двигались тени поваров. Искусственное солнце ложилось на полированный камень тёплыми пятнами, в воздухе пахло горячим маслом, специями и дешёвым кофе. Даже созданные генераторами облака над прозрачным куполом плыли ровно и безмятежно, будто специально поддерживали мою версию событий: всё под контролем.
Мы заняли тот же угловой столик.
Я сел с тем чувством, с каким возвращаются на место собственной победы. Не то чтобы я прямо ждал фанфар, но какая-то часть меня всё равно хотела, чтобы Маша заметила: вот, смотри, работает. Человек спасён, зло наказано. Королевский жест оказался не просто красивым, а правильным.
Маша сняла куртку, устроилась напротив и оглядела зал. Она была спокойная, собранная, с этим своим внимательным взглядом, от которого люди обычно начинали говорить правду раньше, чем их вообще спрашивали. Даже здесь, в Церисии, среди чужой страны и правил, она выглядела так, будто оценивает не ресторан, а систему управления целым сектором.
— Ну? — спросил я, не выдержав.
— Что «ну»?
— Как тебе?
Она перевела взгляд на потолок, потом на стойку, потом на меню.
— Свет хороший. Кресла нормальные. Чай, надеюсь, хуже, чем ты рассказывал, иначе я разочаруюсь.
— Ты можешь просто признать, что я молодец.
— Могу, — сказала она. — Если увижу основания.
Я усмехнулся и откинулся на спинку стула.
— Основания вокруг тебя. Ресторан работает, посетители сидят, никто никого не хватает за руки. Триса больше не бегает за еду, Равина теперь знает, каково это, работать в зале. По-моему, неплохой результат.
Маша раскрыла меню, но читать его не спешила.
— Ты серьёзно считаешь, что за неделю можно понять, сработало решение или нет?
— Иногда можно.
— Если решение было не «поменять местами жертву и того, кто её давил».
— Ты это так формулируешь, будто я устроил эксперимент на людях.
— А ты разве не устроил?
Я хотел ответить легко, с шуткой, но она смотрела без насмешки. Просто внимательно. И от этого спорить становилось сложнее.
— Я вмешался, потому что она издевалась над девушкой, — сказал я. — Мне нужно было оставить всё как есть и вызвать комиссию, которая три недели будет выяснять, имеет ли право Равина орать на родственницу?
— Нет, — спокойно ответила Маша. — Вмешаться надо было. Я не про это.
— А про что?
— Про то, что ты любишь момент, когда всё решается одной фразой. Красиво, быстро, на глазах у всех. Только потом обычно начинается скучная часть: кто держит кухню, кто ведёт кассу, кто знает поставщиков, кто будет саботировать, а кто просто испугается и сделает вид, что ничего не понял.
Я поморщился.
— Ты умеешь испортить любую историю.
— Я умею дослушивать её до конца.
Рядом с нашим столиком остановилась официантка. Я поднял глаза и на секунду даже не сразу узнал Равину.
На ней была тёмная форменная рубашка, фартук и бейдж с именем. Волосы, раньше аккуратно уложенные, теперь были собраны проще, почти небрежно. Лицо она держала ровным, но это была не покорность. Скорее застывшая обида, которую она научилась прятать ровно настолько, чтобы нельзя было придраться.
Равина чуть склонила голову.
— Ваше Величество.
Маша посмотрела на неё поверх меню. Ничего не сказала, но я заметил, как её взгляд задержался на руках Равины: та сжимала планшет так крепко, будто представляла на его месте чью-то шею.
— Нам нужно пару минут, — сказал я.
— Разумеется.
Равина отступила, но ушла не сразу. У соседнего столика мужчина поднял руку и попросил счёт. Она медленно повернулась к нему, выслушала и ответила с такой натянутой любезностью, что любезность стала хуже грубости.
— Сейчас принесу. Если кухня и новая управляющая позволят нам всем дожить до этого счастливого момента.
Мужчина растерялся. Его спутница неловко отвела глаза.
Равина пошла к стойке, не ускоряясь. По пути она прошла мимо пустой тарелки на шестом столике и сделала вид, что не заметила.
Я почувствовал лёгкое раздражение.
— Да, неприятная женщина, — сказал я, больше себе, чем Маше.
— Теперь у неё появилась причина быть неприятной демонстративно, — ответила Маша.
Я хотел возразить, но в этот момент заметил Трису.
Она стояла у барной стойки с планшетом заказов в руках. В моей голове за неделю успел сложиться совсем другой образ: Триса выпрямившаяся, спокойная, пусть ещё не уверенная, но уже понявшая, что ей больше не нужно вздрагивать от каждого шага Равины. Реальность выглядела хуже.
Тёмные круги под глазами. Волосы собраны неровно, будто она делала это на бегу. Рубашка сидела аккуратнее, чем раньше, но сама Триса казалась в ней не управляющей, а человеком, которому дали чужую одежду и сказали соответствовать. На планшете перед ней одновременно мигали заказы, отмены, сообщения кухни и какие-то складские уведомления. Она смотрела то на одно окно, то на другое, не успевая решить, за что хвататься первым.
Из кухни вышел высокий повар в серой форме. Я вспомнил его имя не сразу: Март. Кажется, в прошлый раз он мелькал за матовым стеклом.
— Я не буду переделывать восьмой стол, — сказал он достаточно громко, чтобы это услышали ближайшие посетители. — Там не моя ошибка.
— В заказе была отметка про синт-базилик, — тихо сказала Триса. — Посмотри лог.
— Я видел лог после того, как блюдо ушло.
— Нет, отметка была сразу. Я…
— Триса, у меня кухня стоит. Мне некогда играть в угадай, кто виноват.
Он развернулся и ушёл обратно, даже не дослушав.
Триса осталась у стойки. Несколько секунд она смотрела ему вслед, потом опустила глаза к планшету. Равина, проходя мимо, наклонилась к ней и что-то сказала. Слишком тихо, чтобы мы услышали, но достаточно, чтобы Триса побледнела.
Маша тоже это увидела. Она закрыла меню и положила ладонь на стол.
— Похоже на процветание?
— Сложный день, — сказал я.
Получилось неубедительно даже для меня.
В зале постепенно проступали мелочи, которые сначала легко было принять за обычную ресторанную суету. На одном столике слишком долго стояли грязные тарелки. У окна женщина проверяла время на браслете и раздражённо смотрела на кухню. Равина принесла счёт тем самым соседям и положила его с таким стуком, что ложка подпрыгнула на блюдце. На вопрос о задержке она ответила коротко, почти без интонации, но мужчина после этого поднялся и сказал, что в следующий раз выберет другое заведение.
Равина даже не попыталась извиниться.
Хуже того: когда она отвернулась, я успел заметить у неё на лице тень довольной улыбки. Будто каждый недовольный клиент был маленьким доказательством: без неё тут всё разваливается.
Я сжал зубы.
— Она саботирует, — сказал я.
— Да, — ответила Маша. — И, судя по лицу Трисы, не только она.
Триса в этот момент вышла из-за стойки с подносом. Её окликнули сразу с двух сторон: кто-то из клиентов и кто-то с кухни. Она резко обернулась, поднос качнулся, соусница поехала к краю. Я уже почти поднялся, но она успела поймать её пальцами. Ни капли не пролила. Только на секунду закрыла глаза, будто считала про себя до трёх.
Потом наши взгляды встретились. Она узнала меня. И вместо облегчения на её лице появилось что-то похожее на испуг. Не тот, прежний, перед Равиной, другой. Будто она боялась, что я сейчас увижу всё это и пойму: она не справилась.
Вот тогда моё хорошее настроение окончательно провалилось куда-то под пол.
