Неожиданная находка в Лиении. Часть 6

       Часть 1. Вечер в Перми
       Дождь шёл третий час. Я уже начал подозревать, что в Перми он не заканчивается никогда, просто иногда делает вид. Капли били по стеклу с ленивой методичностью, сползали кривыми дорожками вниз, и за мутной плёнкой серели панельные девятиэтажки. Одинаковые. Вытянутые в ряд, как солдаты на плацу, которым забыли скомандовать «вольно». После жемчужных фасадов Завии и белого камня Церисии этот пейзаж выглядел наглядным пособием на тему «как не надо строить города».
       Номер соответствовал виду из окна. В углу под потолком отклеивались обои с блёклыми цветочками. Холодильник у стены дребезжал с упорством умирающего компрессора, а единственное кресло скрипело, даже когда в нём никто не сидел. Впрочем, сейчас в нём кое-кто сидел. Если это можно так назвать.
       Кизара развалилась в кресле со всей вальяжностью существа, которому не грозят ни продавленные пружины, ни пыльная обивка. Проекция мягко подсвечивала полумрак, и комбинезон незнакомого кроя смотрелся посреди этого интерьера примерно как квантовый процессор в курятнике. Ногу она перекинула через подлокотник и лениво водила пальцем вдоль стены. Там, где голографический свет задевал обои, вспыхивали и гасли пылинки.
       — Знаешь, что меня восхищает в земной цивилизации? — Она даже головы не повернула. — Они летают в космос. И при этом сознательно клеят на стены вот это. Я просканировала узор, Тео. Он не несёт никакой информации. Вообще. Это просто грустные цветы, размноженные до бесконечности.
       — Это называется «бюджетный ремонт». — Я стоял у столика и гонял ложкой по кружке растворимый кофе из автомата внизу. Гранулы растворялись неохотно, собираясь на поверхности рыжеватой пеной, на которую я старался не смотреть. — Не всем достался терраформированный рай с искусственным солнцем.
       — Не всем достался король, который пьёт эту жидкость добровольно. Я вижу её спектральный состав. Кофе там процентов восемь. Остальное, похоже, оптимизм и краситель.
       Я сделал глоток. Спорить было не с чем. Напиток был горьким, водянистым и отдавал пластиком стаканчика, в котором, судя по букету, кофе провёл лучшие годы жизни. Но он был горячим. После подъёма через буферные шлюзы и четырёх часов дороги под дождём горячее прощало многое.
       Кизара повернулась. По её лицу я понял: реплика лежала наготове давно, и терпеть дальше она не намерена.
       — Кстати, о скорости. — Она выпрямилась, проекция на миг ушла сквозь подлокотник и выровнялась. — Я личность без тела, вестибулярный аппарат мне положен чисто номинально. Но даже у меня закружилась голова от того, как ты вчера паковал вещи. Ты хоть попрощался с Машей? Она же тебе нравится. Или пробубнил «государственные дела», кинул страдальческий взгляд и рванул наверх, пока она не задала лишний вопрос?
       — Я попрощался нормально.
       Я посмотрел в кружку. Глянуть ей в лицо сейчас было тактической ошибкой.
       — Нормально. Ага. — Пауза у неё вышла идеальная. — У меня есть запись, Тео. Хочешь, воспроизведу? Четыре предложения. Два про «срочные дела Церисии». Одно про погоду. Про погоду! В подземной каверне. С искусственным климатом.
       — Ну… это нейтральная тема.
       — Это белый флаг! Ты заговорил с ней о погоде, которой не существует. У меня частичная амнезия, и даже я вижу, что где-то в этой стратегии зарыта ошибка.
       Я со стуком поставил кружку. Кизара была права, и вот это раздражало сильнее всего. Прощание вышло скомканным: Маша стояла у посадочной платформы, ровная, собранная, кивала в нужных местах. Я говорил правильные слова и чувствовал, как между нами, слой за слоем, укладывается то, о чём мы оба молчали. Монолит в её саду. Кристалл в моём кармане. Ложь про стимулятор, хотя она её не приняла. Просто позволила мне оставить её при себе.
       — У нас были дела. — Я вытер ладонь о джинсы. — В Завии мы выяснили всё, что могли выяснить, не раскрываясь. След ведёт сюда. А сидеть во дворце и смотреть за завтраком на постное лицо Крилен я не горю желанием.
       — О, безусловно. Тем более что от твоих взглядов на Крилен у охраны срабатывает датчик угрозы. — Она качнула головой, волосы рассыпались по плечам беззвучной чёрной волной. — Ладно, Король. Засчитано. Дела так дела.
       Мы оба посмотрели на консоль. Она лежала на столе рядом с моим земным телефоном: тёмная, немая уже который час. Сообщение от Серёжи пришло ночью, коротко и в его стиле: «Второй монолит. Окрестности Перми. Точные координаты позже, не скучайте». С тех пор не было ничего. Я знал, что он рвётся между данными Монолита и марасскими протоколами. Знал, что торопить бессмысленно. И всё равно каждые десять минут ловил себя на том, что кошусь на экран.
       — Он позвонит. — Кизара проследила мой взгляд. — Такие, как Краснов, не умеют молчать дольше суток. Это физиология. В его случае уже патология.
       — Он сказал «позже». А «позже» у Серёжи означает что угодно от часа до…
       Электронный замок тихо пискнул.
       Я замер с кружкой на полпути ко рту. Звук раздался не от карты и не от кода. Ключ был только у меня. Замок мигнул зелёным, будто его вежливо попросили, механизм провернулся, дверь приоткрылась на ладонь. И только после этого, с издевательской паузой, по косяку постучали костяшками.
       — Ну кто там ещё, — пробормотал я.
       Хотя знал ответ. На всей планете существовал только один человек, который сначала взламывал дверь, а потом стучался.
       Дверь распахнулась. На пороге, стряхивая воду с рукавов, стоял Серёжа: в земной куртке кислотно-оранжевого цвета с нашивками, нелепой и при этом явно стоившей половину этой гостиницы. За плечом распухший от техники рюкзак. На лице застыла та самая фирменная улыбка, наглая и сияющая, от которой у Ли Вэя, наверное, дёргался глаз даже за четыре тысячи километров.
       — Бро. — Он раскинул руки, будто ждал аплодисментов. — Ты же не думал, что я пропущу древний монолит и отдам тебе всю славу? Дистанционная поддержка скучна. Я прилетел лично.
       — Ты взломал замок моего номера.
       — Я его протестировал. Бесплатно. И он ужасен: восемь секунд на взлом, с учётом подъёма по лестнице. — Он шагнул внутрь, скользнул взглядом по обоям, холодильнику, кружке в моей руке. Брови поползли вверх, с выражением искреннего научного интереса. — Так. Понятно. Глава Церисии живёт в коробке с грустными цветами и пьёт жидкую печаль. Кизара, а ты чего сидишь? Стоп, глупый вопрос. Ты всегда сидишь.
       — Здравствуй, Серёжа. — Она даже не подумала сменить позу. — Восемь секунд на дверной замок? Слабенько. Я взломала его из кармана Тео, пока он заселялся.
       Серёжа замер на полушаге. Долго, оценивающе посмотрел на неё. Потом улыбка расползлась ещё шире, и он сбросил рюкзак на кровать. Пружины взвизгнули. Внутри рюкзака тяжело, отчётливо лязгнуло. Оборудование, за одно хранение которого на поверхности нас всех ждал бы долгий разговор с очень серьёзными людьми.
       — Тео. — Он прижал руку к груди. — Беру свои слова обратно. Это не коробка с грустными цветами. Это дом. Здесь есть всё, что нужно: ты, язвительная голограмма и отвратительный кофе. Начинаем работать.

       Часть 2. Серёжа и звонок
       Серёжа не стал дожидаться приглашения. Он вообще редко их дожидался. Расстегнул рюкзак и принялся выкладывать на покрывало своё хозяйство: чёрные матовые коробочки без единой маркировки, моток экранированного кабеля, свёрнутый гибкий экран и ноутбук, который только притворялся земным. Лиенийскую сборку я узнал по едва заметному биолюминесцентному кантику вдоль крышки. Кровать скрипела под каждым новым предметом всё обречённее, а Серёжа двигался по номеру так, будто прожил здесь месяц: нашёл розетку за тумбочкой, воткнул переходник с тремя индикаторами, растянул кабель через полкомнаты и закрепил датчик на батарее отопления. Зачем? Я предпочёл не спрашивать.
       — Ну что, Кизара, — бросил он через плечо, распутывая очередной провод. — Как тебе Завия? Понравился идеальный сад имени безупречного порядка?
       — Восхитительно. — Она безмятежно потянулась. — Особенно та часть, где местная достопримечательность ударила по моей матрице нейронным разрядом, а Тео объяснил это лечебной вибрацией в штанах. Культурная программа была насыщенной.
       — Да, я помню наш разговор. Плакал дважды. — Серёжа раскрыл ноутбук. Экран засветился глубоким чёрным, побежали строки загрузки. — Так, внимание, у меня для вас история. Садитесь поудобнее. А, вы уже.
       Он развернул гибкий экран, пристроил его на облезлой тумбочке, и над ней вспыхнула проекция: спутниковый снимок города, изрезанного рекой, а к северо-востоку промышленная зона, обведённая пульсирующим контуром.
       — След от твоей резонансной вспышки я гонял через геологические базы двое суток. Изотопный хвост уникальный, второго такого на планете нет. Поэтому, когда он всплыл в закрытой корпоративной переписке одного пермского предприятия, я сначала не поверил. — Он щёлкнул пальцем по проекции, картинка укрупнилась: корпуса, трубы, подъездные пути. — Научно-производственный комплекс. Геологоразведка и обогащение, серьёзная контора, работает по всему Уралу. Три недели назад их партия бурила разведочный горизонт в горах и наткнулась на кое-что интересное.
       — Монолит. — Внутри у меня всё подобралось.
       — Они называют это «аномальный образец номер семь». Романтики. — Рядом с картой развернулись обрывки документов: служебные записки, фотографии с размытым чёрным силуэтом в свете прожекторов, накладная на перевозку спецгруза. — Откопали на глубине, где ничего подобного быть не может в принципе. Порода вокруг старше любых осадочных слоёв, а эта штука лежит в ней, как нож в масле. Уже сломала им три алмазных бура, а при попытке томографии вырубила электричество в целом крыле лаборатории. И знаешь, что самое смешное? Они в восторге. Пишут друг другу письма с тремя восклицательными знаками.
       Я посмотрел на размытую фотографию. Та же матовая чернота, поглощающая свет. Тот же неуловимый контур, с которого соскальзывает взгляд. Работа Керона: её ни с чем не спутаешь, даже на плохом снимке.
       — Серёжа, это монолит Церов. Его изучают земные учёные. В лаборатории. С бурами. — Я оторвался от проекции. — Нельзя дать им копаться в этой штуке, они понятия не имеют, что у них лежит.
       — Расслабься, Тео. — Он откинулся на спинку кровати, заложив руки за голову. — Для местных это просто очень твёрдый светящийся булыжник. У них нет ни технологий, чтобы его активировать, ни частот, чтобы достучаться до ядра. Он для них так и останется «образцом номер семь». До пенсии. — Серёжа помолчал, улыбка подтаяла. — Но. Если они случайно доберутся до ядра или не туда подадут ток, проблемы возникнут у всех, включая город с миллионным населением. Завийский монолит хотя бы стоял в саду под присмотром. Этот лежит на складе у людей с болгарками. Так что да, забирать придётся. Вопрос только в том, как попасть на режимный объект с охраной, пропусками и биометрией.
       — А вот это уже интереснее, — раздалось из кресла.
       Мы одновременно обернулись. Кизара сидела, подавшись вперёд, и её правая ладонь была погружена в корпус Серёжиного ноутбука по запястье. Не метафорически. Буквально: проекционное поле сомкнулось с приёмным контуром, и по экрану вместо земного интерфейса бежали плотные колонки символов Церов, от которых у любого местного айтишника случился бы нервный тик. Мой взгляд она заметила и даже не подумала изобразить смущение.
       — Что? Он сам оставил канал открытым. Я расценила это как приглашение. — Символы свернулись в аккуратную папку. — Пока вы обсуждали буры, я прогулялась по серверу этого завода. Их хвалёная корпоративная безопасность держалась ровно четыре секунды, из которых три я потратила на то, чтобы не расхохотаться. У меня теперь есть пропускной регламент, схема корпусов, график смен и полный список сотрудников с уровнями доступа. И кстати. — Она растянула паузу на добрых три секунды. Для существа, думающего в наносекундах, это была вечность чистого наслаждения. — Угадайте, чьё лицо я нашла в списке персонала с допуском в исследовательский корпус.
       Она повела пальцами. Над ноутбуком развернулось служебное фото: длинные русые волосы, собранные в хвост, усталая полуулыбка человека, которого сфотографировали в конце рабочего дня. Я узнал её раньше, чем прочёл подпись.
       «Виктория Ремезова. Стажёр-исследователь, лаборатория минералогии».
       — Вика, — хрипло выдал я.
       — Она самая. Студентка третьего курса, геологический факультет, проходит стажировку на предприятии. А теперь самое вкусное. — Кизара развернула ещё один документ, и рядом с Викой появилось второе лицо: мужчина лет пятидесяти, тяжёлый подбородок, тот же прямой упрямый взгляд. — Ремезов Андрей Викторович. Главный геолог и совладелец компании. Её отец. Когда твоя знакомая попала в аварию в Москве, предприятие за сутки организовало частный медицинский борт и перевезло её домой, в Пермь. Она сейчас там. Постельный режим, сиделка, любящий папа и высший уровень семейного доступа на завод, где лежит наш камень.
       В номере стало тихо, только холодильник продолжал свою предсмертную арию. Я стоял и смотрел на фотографию, а в голове с неприятной отчётливостью всплывал экран телефона: девять пропущенных вызовов, чёрный список и мой собственный палец на кнопке блокировки. У судьбы, как выяснилось, чувство юмора было злее, чем у Кизары и Серёжи вместе взятых.
       — Ты понимаешь, что это значит. — На лице Серёжи проступала улыбка, которую я читал с десяти лет, потому что она всегда означала одно и то же. — Тео. Дружище. Тебе придётся ей позвонить.
       — Я знаю.
       — Той самой девушке, чьи девять звонков ты героически заблокировал во имя государственной тайны.
       — Я знаю, Серёжа.
       — Просто хочу убедиться, что ты осознаёшь всю поэзию момента. — Он уселся на кровати с ногами, устраиваясь поудобнее. — И умоляю: когда будешь говорить, выключи режим «Король Церисии». Для неё ты обычный шестнадцатилетний парень, который зачем-то возит с собой аптечку и исчезает без объяснений. Начнёшь разговаривать тоном, которым отчитываешь советников, и она решит, что у её спасителя мания величия. И позвонит уже не тебе, а санитарам.
       — Он прав, — подтвердила Кизара. — В Церисии твоя серьёзность работает, потому что за спиной у тебя армия и белокаменный дворец. Здесь у тебя гостиничный номер и растворимый кофе. Земные подростки не разговаривают так, словно объявляют мобилизацию.
       — Я умею разговаривать.
       — Конечно, умеешь. — Серёжа согласился тоном, которым соглашаются с маленькими детьми, и подтянул к себе стопку гостиничных салфеток с логотипом в виде медведя. — Звони. Мы будем группой поддержки.
       Отступать было некуда. Я достал из кармана телефон. Он лежал там со вчерашнего вечера, как улика, которую я не решался ни уничтожить, ни предъявить. Разблокировал экран, открыл журнал вызовов. Девять одинаковых строк. Одно и то же имя, короткие промежутки между звонками. Я нажал на верхний и поднёс телефон к уху раньше, чем успел придумать первую фразу.
       Гудок. Второй. На третьем в трубке щёлкнуло.
       — Алло?! — Викин голос ворвался в ухо так, что его наверняка услышали все в комнате. — Теодор?! Это ты?!
       — Привет, Вика. Да, это я. — Я принялся мерить номер шагами, огибая Серёжин кабель. Стоять на месте было физически невозможно. — Как ты себя чувствуешь?
       — Как я себя… Нет, подожди! — Облегчение в её голосе боролось с возмущением, и возмущение уверенно побеждало. — Я звонила тебе девять раз! Девять! Я думала, ты сменил номер, или я его неправильно записала, или тебя вообще не существует! Я сутки лежала и пыталась понять, не приснился ли мне ты весь целиком. Вместе с машиной, дорогой и всем остальным!
Я прислонился лбом к прохладной стене возле окна и прикрыл глаза. За моей спиной Серёжа беззвучно повалился на кровать, дрыгая ногами от восторга. Спасибо, хоть смеётся молча.
       — Прости. Я был… вне зоны доступа. По работе. Правда, прости. Я не мог ответить.
       — Вне зоны доступа. — Интонация вышла подозрительно похожей на Машину. — Знаешь, у меня за эти дни накопился к тебе примерно миллион вопросов. Я даже составила список. Настоящий, письменный. Пункт первый: как ты вообще меня нашёл в том овраге, если с трассы его не видно? Пункт второй: чем ты меня тогда обезболил, потому что врачи в Москве смотрели на мои снимки так, будто…
       — Вика. — Я перебил как мог мягко, глядя, как Серёжа поднимает над головой первую салфетку. Размашистым почерком на ней было выведено: «СКАЖИ ЧТО СКУЧАЛ». Я развернулся к нему спиной. — Вика, подожди. Я понимаю, что вопросов много. Честно, понимаю. Но это не телефонный разговор.
       — Не телефонный, — повторила она, и я почти увидел её прищур. — То есть лично рассказать можешь?
       — Лично могу. Не всё, но многое. — Я покосился через плечо. Серёжа уже держал вторую салфетку, где красовалось «ПРИГЛАСИ В РЕСТОРАН!!!», а Кизара из кресла показывала мне большой палец с выражением глубочайшей издёвки. — Так вышло, что я сейчас в Перми. По делам. Если ты не против, я мог бы зайти. Узнать, как ты, и… поговорить.
       В трубке на секунду стало тихо. Потом Вика выдохнула, будто всё это время держала дыхание.
       — Ты в Перми. Конечно. Разумеется. Таинственный спаситель просто оказался в моём городе, что тут странного. — Она нервно рассмеялась. — Знаешь что, приходи. Я всё равно прикована к кровати, гулять запретили, сиделка кормит меня бульоном и таблетками, я умираю со скуки и от вопросов без ответов. Запишешь адрес? Это Верхняя Курья, коттеджный посёлок, пропуск на въезде закажу. Только предупреждаю сразу, Теодор: в этот раз ты никуда не исчезнешь, пока не ответишь минимум на половину списка.
       — Договорились. Половина вопросов. Завтра к обеду тебя устроит?
       — Устроит. И, Теодор… — Она запнулась. Голос стал тише и растерял всю строптивость. — Спасибо, что перезвонил. Я правда думала, что ты мне приснился.
       Она отключилась первой. Я опустил телефон, повернулся и обнаружил идиллическую картину: Серёжа лежал поперёк кровати, прижимая к груди салфетку с недописанным третьим лозунгом, а Кизара аплодировала. Беззвучно, потому что голографические ладони не умеют издавать звук, но с таким видом, что овации подразумевались стоячие.
       — «Не телефонный разговор», — с наслаждением процитировал Серёжа, глядя в потолок. — Классика жанра. Тео, ты хоть понимаешь, что назначил вторую встречу девушке за два дня? Маша, Вика… Я начинаю гордиться и бояться за тебя.
       — Это рабочая встреча.
       — Конечно. Они у тебя все рабочие. — Он сел и посерьёзнел лишь настолько, насколько вообще умел. — Ладно. Завтра к обеду. Значит, у нас есть вечер и ночь, чтобы решить главный вопрос: что именно мы ей расскажем. И как сделать так, чтобы после этого рассказа она не набрала номер психушки.

       Часть 3. Встреча с Викой
       Верхняя Курья встретила нас высокими заборами, за которыми угадывались крыши из дорогой черепицы, и грязью. Той особенной осенней грязью, которая существует, кажется, только на Земле и только затем, чтобы напоминать о бренности всего сущего. Такси высадило нас у шлагбаума, дальше посёлок пускал только своих, и мы шли вдоль заборов пешком, обходя лужи глубиной с оборонительный ров. Камеры на столбах провожали нас ленивыми поворотами. Серёжа страдал вслух на каждом шагу.
       — Ты только посмотри на это. — Он кивнул на очередной глазок под козырьком. — Аналоговый сигнал. Не шифрованный. Я могу перехватить картинку с телефона, не вынимая его из кармана, и пустить им в эфир мультики. Они называют это «системой безопасности», Тео. Мне хочется плакать. — Он перепрыгнул лужу, не рассчитал и с чавканьем приземлился краем ботинка в жижу. — А ещё мне хочется обратно в Лиению, где чистые дороги. Эти ботинки, между прочим, лучшая имитация земной обуви, которую делали наши фабрикаторы. Они не заслужили такой смерти.
       — Ты сам напросился идти со мной.
       — Разумеется, напросился. Ты собирался на встречу, где нужно очаровать девушку, рассказать ей о скрытой цивилизации и завербовать в подельники. Отпускать тебя одного на такое — преступная халатность.
       Дом Ремезовых нашёлся в глубине посёлка: двухэтажный, тёмного кирпича, с большими окнами и отдельной будкой охраны у ворот. Из будки нам навстречу выбрался человек в чёрной форме, широкий, коротко стриженный, с лицом, на котором за годы службы застыло вежливое недоверие ко всему живому.
       — К кому? — Тон предполагал единственный правильный ответ: ни к кому, разворачивайтесь.
       — К Виктории Ремезовой. Нам назначено, пропуск должны были заказать. Теодор.
       Охранник неторопливо изучил планшет, потом меня, потом Серёжу. Его взгляд совершил ещё два медленных челночных рейса, с моего лица на Серёжино и обратно. Я понимал его затруднение. Два подростка одного роста, с одинаковыми русыми волосами и одинаковыми карими глазами, стояли перед ним в грязи Верхней Курьи, и один из них был в кислотно-оранжевой куртке.
       — В заявке один гость. Теодор. Без фамилии, что само по себе странно. — Он поднял глаза. — А это кто?
       — Это со мной. Мой… — Я запнулся на мгновение, и решение пришло само, простое и удобное, как всякая ложь, о которой потом не жалеешь. — Брат. Мы вместе.
       — Близнецы, — с готовностью подтвердил Серёжа и улыбнулся так лучезарно, что охранник моргнул. — Я старший. На семь минут. Все важные решения в семье принимаю я, поэтому меня и не вписали в заявку. Из зависти.
       Охранник открыл рот, собираясь, судя по лицу, отправить нас обоих обратно к шлагбауму, но в будке зазвонил телефон. Он снял трубку, послушал, сказал «понял, Виктория Андреевна» три раза подряд с убывающей уверенностью и вернул трубку на место с видом человека, которому испортили единственное развлечение за смену.
       — Проходите. Оба. — Ворота поползли в сторону. — По дорожке до крыльца, в клумбы не наступать.
       — Она следила за воротами через камеру, — вполголоса сообщил Серёжа, пока мы шли к дому по плитке между стрижеными кустами. — Ждала тебя, Тео. Проверила гостей раньше охраны. Отмечаю: девушка на постельном режиме, которая дотягивается до системы видеонаблюдения, уже нравится мне заочно.
       Дверь открыла женщина лет шестидесяти в вязаной кофте. Сиделка. Судя по взгляду, которым она нас просканировала, завийский периметр мог бы у неё поучиться. Она провела нас через просторную прихожую и гостиную с камином в комнату на первом этаже, где среди подушек, пледов и разложенных повсюду книг полусидела на широкой кровати Вика.
       Вживую она оказалась бледнее, чем на служебном фото. Длинные волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени, а на прикроватном столике теснился гарнизон аптечных пузырьков и блистеров, обречённо соседствуя со стаканом воды и тарелкой нетронутого бульона. Увидев меня, она вспыхнула таким откровенным, живым облегчением, что мне стало стыдно за каждый из девяти заблокированных звонков. Она попыталась сесть ровнее, оперлась на руку и поморщилась. Коротко, сквозь зубы. Так морщатся люди, уставшие от собственной боли.
       — Зинаида Павловна. — Она не отрывала от меня глаз. — На сегодня всё, спасибо вам огромное. Это мои друзья, они побудут со мной. До завтра.
       Сиделка поджала губы, выразив этим всё, что думает о друзьях, которые приходят парами к лежачим больным, напомнила про таблетки в шесть и удалилась. Хлопнула входная дверь, по гравию прошуршали шаги. В доме наступила тишина.
       — Ну здравствуй, Теодор-без-фамилии. — Голос у неё был слабее, чем по телефону, но глаза смотрели цепко, и в них плясало что-то среднее между радостью и намерением брать пленных. — И здравствуй, брат Теодора, о котором он ни разу не упоминал. Вы правда близнецы? Вы жутко похожи.
       — Нас часто путают. — Серёжа скорбно кивнул, стягивая оранжевую куртку. — Особенно учителя и девушки. Я Сергей. Я умнее, но он лучше выглядит на официальных мероприятиях, поэтому все переговоры ведёт он.
       — Садитесь. — Вика указала на кресла у кровати, подождала, пока мы устроимся, и сложила руки поверх пледа жестом, который я в последний раз видел у Учителя перед экзаменом. — Так. Я обещала себе, что буду вежлива, предложу чай. Но у меня постельный режим, обезболивающие по часам и очень мало терпения, поэтому начну с главного. — Она глубоко вдохнула. — Теодор, врачи в Москве отказывались верить собственным снимкам. У меня было три сломанных ребра и трещина в тазовой кости. Такое срастается месяцами, мне расписали лечение до весны. А потом сделали контрольные снимки через двое суток, и там костная мозоль, как после шести недель. Меня возили на повторную томографию три раза, потому что думали, что аппарат сломан. Папин врач сказал, что за тридцать лет практики не видел ничего подобного, и если бы он верил в чудеса, то уволился бы. — Она посмотрела на меня. Голос почти не дрогнул. — Ты вытащил меня из машины. Ты что-то сделал со мной по дороге в больницу. Кто ты такой?
       Все молчали, только в гостиной тикали часы. Серёжа не улыбался — редкое зрелище. Решение он оставлял мне. Мы обсуждали этот разговор весь вчерашний вечер, крутили так и эдак, репетировали формулировки, но сейчас, под прямым взглядом Вики, все заготовки казались фальшивыми, как обои в моём номере.
       — И это ещё не всё. — Она не дождалась ответа и заговорила тише. — Я помню девушку, Теодор. В твоей машине. Она светилась. Сидела рядом и говорила со мной, когда я почти отключалась. А потом ты попросил меня забыть, и я честно пыталась. Списывала на сотрясение, на шок, на обезболивающее. Но я не дура. У неё были чёрные волосы и глаза, которые переливались, как плёнка бензина на воде. Я помню её слишком отчётливо для галлюцинации. — Вика сглотнула. — Я никому не сказала. Ни врачам, ни отцу. Но мне нужно знать, что со мной произошло. Иначе я сойду с ума.
       Я медленно выдохнул, вытащил из внутреннего кармана куртки модуль и поставил на прикроватный столик, отодвинув блистеры. Радужный кристалл в тёмной оправе выглядел среди пузырьков неправдоподобно, как метеорит в хлебнице.
       — Вика. То, что ты сейчас увидишь, покажется бредом. Просто дыши ровно и помни, что тебе нельзя резко двигаться.
       — Что ты…
       Кристалл вспыхнул. Воздух над столиком уплотнился, рассыпался на светящиеся нити, и из них соткалась Кизара. Во весь рост, с идеальной осанкой, в комбинезоне, каких не шьют ни в одном земном ателье, с иссиня-чёрными волосами. Она материализовалась лицом к кровати и чуть наклонила голову, разглядывая Вику со сдержанным любопытством.
       Стакан выскользнул у Вики из пальцев. Ударился о край столика, глухо лопнул, вода потекла на паркет вместе с осколками. Вика даже не посмотрела вниз. Она сидела, вжавшись в подушки, белая, как собственный плед, и переводила огромные глаза с Кизары на меня и обратно.
       — Привет, — сказала Кизара. — Рада видеть тебя в лучшем состоянии, чем в прошлый раз. Тогда ты истекала кровью и была значительно менее разговорчивой. Я Кизара. Да, ты меня не выдумала. Да, я действительно свечусь. Нет, ты не сошла с ума. Я проверила бы это первой и с удовольствием бы сообщила.
       — Она всегда так знакомится. — Серёжа поднял с пола крупный осколок и уложил его на столик. — Ты привыкнешь. Мы вот привыкли. Правда, до сих пор вздрагиваем.
       Вика открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Потом, двигаясь как во сне, протянула руку. Медленно, как тянутся к пламени свечи. Кизара, к моему удивлению, не отстранилась: шагнула ближе и опустила ладонь навстречу. Пальцы Вики прошли сквозь голографическое запястье с тихим статическим треском, проекция пошла мелкой рябью. Вика отдёрнула руку и потёрла кожу. Я знал по себе: там сейчас бегут мурашки от ионизированного воздуха.
       — Осторожнее, — невозмутимо заметила Кизара. — Не люблю, когда меня трогают немытыми руками. Шучу. Трогай сколько хочешь, всё равно не дотронешься. В этом весь трагизм моего существования.
       — Она… ты… — Вика прижала ладонь к губам. Я приготовился к слезам, истерике, крику, к чему угодно, но она вдруг издала звук, подозрительно похожий на нервный смешок. — Господи. Голограмма. Живая голограмма с характером. Я три года изучаю кристаллические структуры, почти написала курсовую по оптическим свойствам минералов, и у меня на тумбочке стоит… — Она повернулась ко мне, и поверх шока в её глазах разгорался огонь исследователя. — Теодор. Говори. Всё. Сейчас.
       И я сказал. Не всё, но много больше, чем собирался ещё вчера. Я говорил, Серёжа изредка вставлял уточнения, а Кизара стояла у кровати молчаливым доказательством каждого моего слова. Про цивилизацию, которая старше человечества и живёт глубоко под землёй. Про то, что мы скрываемся, потому что так решено миллионы лет назад и потому что иначе нельзя. Про стимулятор, который я вколол ей в овраге, не подумав, как её снимки будут выглядеть для земных врачей.
       — Слушай, Вик. — Оставалась последняя, самая нелепая часть. — Это прозвучит как бред даже на фоне всего остального. Но у тебя на тумбочке сидит цифровая личность, а твои рёбра срослись за двое суток. Так что просто прими как факт: в глубине есть цивилизация, она скрывается, и по странному стечению обстоятельств и очень древним законам… я правитель одной из её стран.
       Вика молчала долго. Посмотрела на Кизару. Та пожала плечами: мол, всё так. Посмотрела на Серёжу. Тот кивнул с необычной для себя серьёзностью и добавил: «Я, кстати, тоже. Другой страны. Из одного… поколения». Посмотрела на осколки на полу, на свои руки, на меня.
       — Тебе шестнадцать, — сказала она наконец слабым голосом.
       — Семнадцать скоро. У нас правителей выбирают детьми. Долгая история, расскажу когда-нибудь.
       — Правитель подземного государства вытащил меня из разбитой машины в овраге под Москвой. — Она произносила слова медленно, пробуя каждое на прочность. — И отвёз в больницу. Рискуя своей… государственной тайной.
       — В целом да.
       — И теперь он сидит у моей кровати в компании второго правителя и светящейся девушки из кристалла. — Вика вдруг рассмеялась, коротко, надтреснуто, и тут же охнула, прижав руку к рёбрам. — Ай. Не смешите меня, мне нельзя… Господи. Ладно. Хорошо. Я верю. Понимаете, в чём ужас: я действительно верю. У меня доказательства срослись внутри собственной грудной клетки. — Она отдышалась и посмотрела на меня уже иначе, трезво и внимательно. — Но ты пришёл не для того, чтобы отвечать на мой список, да? Люди с государственными тайнами не приходят просто так. Тебе что-то нужно.
       Серёжа издал тихий одобрительный звук и глянул на меня с выражением «я же говорил, что она мне понравится». Я наклонился вперёд, упёрся локтями в колени. Оскорблять её умение складывать два и два не хотелось.
       — Три недели назад геологи твоего отца подняли из разведочной скважины чёрный монолит. Он сейчас на заводе, в исследовательском корпусе, под именем «аномальный образец номер семь». — Вика медленно выпрямилась среди подушек. Я продолжил, глядя ей в глаза: — Это не порода и не метеорит. Это древняя технология Церов, ей миллионы лет, и она уже показала, на что способна. Три сломанных алмазных бура и обесточенное крыло. Ваши приборы не могут её активировать, но могут случайно спровоцировать. Если кто-то попытается распилить ядро, подать не тот ток или просветить её слишком жёстким излучением, она может срезонировать. В худшем случае это выжженная электроника на полгорода. И я не хочу проверять, каким бывает самый худший случай. Нам нужно забрать её с завода, Вика. Тихо, без следов и до того, как кто-нибудь из ваших энтузиастов доберётся до неё с новой идеей.
       Вика смотрела на меня, и я почти видел, как в ней спорят две правды: моя и отцовская. Дочь главного геолога, сама из этой лаборатории. «Образец номер семь» наверняка был сейчас главной гордостью компании, событием, о котором её отец говорил за ужином с горящими глазами. А я просил её помочь вынести с родного предприятия самое ценное, что оно нашло за всю свою историю.
       — Это папин завод. — Она стиснула край пледа. — Это его находка. Ты понимаешь, о чём ты меня просишь?
       — Понимаю. Если бы был другой способ, я бы не пришёл к тебе с этим. Я не прошу тебя предавать отца. Я прошу помочь убрать из его лаборатории вещь, которая может убить его сотрудников, а он даже не узнает, от чего они погибли. Для вашей науки этот камень бесполезен. Его нельзя изучить земными методами. Он просто будет лежать и ждать чьей-нибудь ошибки.
       Вика отвернулась к окну, за которым мокли тёмные ёлки участка, и долго молчала. Кизара, против обыкновения, не вставила ни слова. Даже Серёжа сидел спокойно, что само по себе тянуло на событие, достойное занесения в архивы.
       — Ты спас мне жизнь, — сказала она наконец, не поворачиваясь. — Остановился на трассе, полез в грязный овраг к чужой разбитой машине, хотя мог проехать мимо, как сделали все остальные. И рисковал своей тайной ради человека, которого видел первый раз. Я помогу тебе, Теодор, король подземной страны. — Она повернулась. — Но сначала ответь мне на один вопрос. Не из списка. Новый.
       — Спрашивай.
       — Что будет, когда образец исчезнет? Папа три недели живёт этой находкой. Пропажу заметят в тот же день, начнётся служебное расследование, проверять будут всех, у кого был доступ. Включая стажёрку Ремезову, которая привела на завод двух «одногруппников» за день до пропажи. Ты продумал, что будет со мной после? Или вы забираете камень, уходите под землю, а разгребать остаюсь я?
       Я понял, что ответа у меня нет. Мы разобрали маршруты, смены и посты. О том, что останется наверху, когда мы уйдём, не подумал никто.
       — Продумаю. Мы не уйдём из города, пока не убедимся, что к тебе нет вопросов. И я не исчезну, Вика. Ты видела, как я умею пропадать. Больше этого не будет. Взамен прошу одно: всё, что ты узнала сегодня, остаётся в этой комнате.
       — Насчёт расследования можешь не переживать, — вставил Серёжа. — Когда охрана откроет пустой бокс, записи с камер покажут, что образец никто не трогал, журналы доступа забудут ваши пропуска, а датчики веса продолжат честно взвешивать камень, которого нет. Поищут месяц и спишут на ошибку каталогизации. Я такое уже устраивал. Дважды.
       — А если его фокусов не хватит, есть я. — Кизара качнула головой в сторону Серёжи. — Я живу в сети завода со вчерашнего дня. Если понадобится, в день пропажи Ремезова по документам будет дома, на больничном. Что почти правда.
       Вика выслушала всё это молча. Пальцы, комкавшие угол пледа, наконец разжались.
       — Ладно. — Она выпрямилась среди подушек, и поверх страха на её лице легла упрямая, отцовская твёрдость, знакомая мне по фотографии из личного дела. — Тогда моё последнее условие, и оно не обсуждается: потом ты ответишь на весь список. Не на половину. На весь.

       Часть 4. Вторая кожа
       — Итак, — сказала Вика, и деловитость легла на неё так же естественно, как на Машу садилась выправка. — С этим договорились. А теперь слушайте, потому что дальше начинаются плохие новости. Вы себе как это представляете? Зайти на завод и вынести из исследовательского корпуса спецобразец?
       — В общих чертах да. — Я выбирал слова осторожно. — Нюансы мы рассчитывали обсудить с тобой.
       — Тогда деталь номер один: на нашем предприятии нет пропусков, которые можно одолжить или подделать. — Она подтянула с тумбочки телефон и повернула к нам экраном. Фотография проходной: стеклянные шлюзовые кабины, турникеты, тёмные панели сканеров. — Папа три года назад вложился в биометрию, после того как у конкурентов увели документацию. Сетчатка плюс рисунок вен на запястье, двойная проверка на входе в режимные корпуса. Карточки остались только у уборщиц. В исследовательский корпус, где лежит ваш камень, я могу провести гостей исключительно лично. Есть протокол сопровождения, я по нему сто раз водила практикантов. Мой глаз, моя рука, моё физическое присутствие.
       — Значит, идёшь ты, а мы при тебе. — Серёжа кивнул. — Логично. В чём подвох?
       — Подвох лежит перед вами и не может дойти до туалета без остановки на передышку. — Голос у неё остался ровным, но деловитость впервые дала трещину. Она откинула край пледа и осторожно, обеими руками, переложила собственную ногу, поморщившись от одного этого движения. — Кости срослись, спасибо вашей волшебной ампуле. Но мышцы после травмы никуда не годятся. Связки тоже. Вчера я попробовала дойти до кухни. Дошла. Обратно меня несла Зинаида Павловна, а она, между прочим, на пенсии. — Вика подняла на меня глаза, и в них была злость на саму себя, честная и бессильная. — Проходная, двор, триста метров до корпуса, лестницы, коридоры. И всё это бодрым шагом человека, у которого ничего не болит, потому что охрана меня знает и заметит, если дочь главного геолога пойдёт по стеночке. Я не дойду, Теодор. Физически не дойду.
       Я молчал, глядя на лекарства у её кровати, и чувствовал, как выстроенный за вечер план тихо оседает, будто дом, из-под которого вынули фундамент. Без Вики не было входа. Ждать месяц, пока она восстановится, означало месяц надеяться, что никто на заводе не подключит к монолиту что-нибудь креативное. Кизара у окна скрестила руки и выразительно посмотрела на меня. Она пришла к тем же выводам. И с той же скоростью.
       И тут Серёжа вздохнул. Громко, тяжело, с оттяжкой. Так вздыхают люди, которых окружающие в очередной раз вынудили быть гениальными.
       — Лежать месяц. — Он поднялся с кресла и направился к своему рюкзаку, брошенному у двери. — Нет, вы слышали? Месяц. Лежать. Потому что мышцы, видите ли, не готовы. Земная медицина, я тебя обожаю: вы уже расщепили атом, но ваш главный рецепт со времён мамонтов не изменился. Полежи и не дёргайся. Варварство. — Он присел над рюкзаком, покопался в недрах, отодвинув что-то лязгнувшее, и извлёк плоский матовый кейс размером с книгу. — Хорошо, что среди нас есть представитель приличной цивилизации.
       — Серёжа. — Его интонацию я понял за годы дружбы. — Что это?
       — Это, Тео, называется «решение проблемы». — Он вернулся к кровати, положил кейс на плед и раскрыл. Внутри, уложенное аккуратными петлями, лежало нечто похожее на моток тёмно-серых нитей разной толщины, сплетённых в подобие незаконченной паутины с уплотнениями-узлами. — Прототип из серии «Вторая кожа», ранняя ветка. Нейромышечный каркас. Мы делаем такие для стражей: боец в нём таскает на себе штурмовой комплект и не чувствует веса. Эта версия попроще, гражданская, я вёз её для полевых испытаний. Каркас читает нервные импульсы, подхватывает мышцы на опережение и берёт нагрузку на себя. Растянутые связки, слабые мышцы, свежие переломы… ему всё равно. Он удержит скелет лучше, чем твои собственные ткани в лучшие годы.
       — Ты вёз её для полевых испытаний. — Я посмотрел на него. — На ком, Серёжа?
       — Ну, изначально на себе. Но наука требует гибкости. — Он повернулся к Вике, которая разглядывала паутину в кейсе так, как смотрят одновременно на змею и на нобелевскую премию. — Смотри, всё просто. Крепится на поясницу, копчик и бёдра, дальше сам расползается по опорным линиям. Носить под одеждой, снаружи не видно, весит триста граммов. Ходить будешь как здоровая. Бегать, кстати, тоже. Но об этом позже и не сразу.
       — Он безопасен? — Я не дал Вике вставить слово. — Это её тело, а не твой тестовый стенд.
       — Тео. — Серёжа вскинул руки с видом оскорблённой невинности. — Каркас прошёл четыреста циклов на биомоделях. Единственный побочный эффект — привыкание. Потому что потом ходить без него скучно. Клянусь репутацией Лиении.
       — Твоя репутация включает настройку вибрирующего носителя, из-за которого я врал Маше.
       — Моя репутация включает носитель, который пережил нейронный удар древнего монолита и сохранил твою пассажирку целой. — Он развёл руками.
       Крыть было нечем. Кизара со своего места молча усмехнулась.
       Вика тем временем протянула руку и осторожно коснулась серых нитей. Каркас отозвался едва слышным низким гулом, узлы затеплились слабыми точками света. Она отдёрнула пальцы. И тут же коснулась снова.
       — Он тёплый, — сказала она полушёпотом. — И он… отреагировал на меня?
       — Он уже снимает твою биометрию. — Серёжа кивнул. — Умный, зараза. Так, ладно, примерка. Крепления должны лечь на голую кожу: поясница, копчик, внешняя поверхность бёдер. Сверху что угодно.
       Повисла пауза. Вика посмотрела на устройство, потом на нас с Серёжей, потом на свои домашние штаны с узором из мелких сов. Щёки у неё порозовели.
       — Та-ак. — Она кашлянула. — Поясница и бёдра. То есть мне нужно, эм… снять штаны. Не хотите выйти в коридор? На минутку.
       — Да, конечно. Извини. — Я поднялся так быстро, что кресло скрипнуло, прочистил горло и уже на развороте к двери успел заметить, как Серёжа картинно закатывает глаза.
       — Вик, ради всего святого. — Он не сдвинулся с места. — Мы управляем государствами. Я в Лиении каждый день просматриваю биометрические модели сотен людей, у меня медицинский допуск третьей категории. Поверь, там нет ничего, чего я не…
       — Серёжа, — сказал я.
       — …ладно-ладно, уступаю твоей скромности, Вика. — Он поднял ладони и попятился к двери следом за мной, ухмыляясь. — Но если ты закрепишь тазовый узел выше поясничного, я не виноват.
       Кизара погасла у окна и вспыхнула прямо перед нами. Живой шлагбаум из света.
       — Мальчики, в коридор. Быстро. Не травмируйте свою хрупкую королевскую психику. — Она развернулась к Вике и заговорщически подмигнула. — А я останусь. Во-первых, я девушка. Во-вторых, я цифровая и бестелесная, меня можно не стесняться. В-третьих, кто-то же должен проследить, чтобы ты не нацепила гениальное изобретение Краснова задом наперёд. С его игрушками это случается постоянно, спроси у Тео про его карман.
       Дверь закрылась, и мы остались в коридоре среди семейных фотографий Ремезовых: Вика с медалью на каком-то школьном конкурсе, с отцом на фоне карьера, смеющаяся в камеру. Серёжа привалился плечом к стене и разглядывал меня с нескрываемым удовольствием.
       — Ты покраснел сильнее, чем светодиод на моём ноутбуке.
       — Серёга, с чего мне краснеть? — Я пожал плечами со всем достоинством, на которое был способен. — Ты сам сказал: мы правители целых стран. Нам по шестнадцать, но мы видели такое, о чём обычные подростки только мечтают.
       — Ага. Например, как краснеет правитель Церисии. Такое действительно мало кто видел. Эксклюзивный контент. — Он прислушался к голосам за дверью. Кизара командовала: «выше… нет, выше, я сказала… вот так, теперь защёлкивай», Вика отвечала со сдавленным смешком. — Кстати, отмечаю: наша цифровая леди второй день подряд добровольно возится с человеком. Сначала овраг, теперь примерка. Растёт над собой.
       За дверью низко загудело. Звук походил на виолончельную струну, взятую смычком у самой подставки. Потом гул стих, и Викин голос, растерянный и звонкий, позвал: «Всё, можно! Заходите!»
       Вика стояла посреди комнаты. Не сидела, обложенная подушками, не держалась за стену. Стояла. Босая, в своих штанах с совами, и смотрела на собственные ноги так, будто видела их впервые в жизни. Под тканью на бёдрах едва угадывались тонкие рёбра каркаса, но нужно было знать, куда смотреть. Она перенесла вес на правую ногу, зажмурилась в ожидании боли, простояла так секунду. Распахнула глаза.
       — Не больно. — Интонация была как у человека, объявляющего о смене законов физики. — Вообще не больно. Он… ловит движение раньше, чем я его делаю. Я только думаю шагнуть, а он уже держит. — Она сделала шаг, другой, потом резко, без подготовки, крутанулась на пятке и махнула ногой в воздухе. Стопка журналов по минералогии спланировала с тумбочки на пол. Вика не заметила. Она рассмеялась, задохнулась, прижала руки ко рту. — Это невозможно. Понимаете? Этого. Не может. Быть. Я хочу его разобрать. Простите. Я хочу немедленно его разобрать и посмотреть, как он устроен.
       — И вот поэтому… — Серёжа поймал её за локоть ровно в тот момент, когда она, судя по глазам, собиралась проверить, можно ли в каркасе подпрыгнуть, — …сейчас будет короткий инструктаж. Пункт первый: не прыгать. Каркас удержит, а вот твои связки после его снятия предъявят тебе счёт. Пункт второй: я эту штуку потом заберу. Она секретная, её не существует, ты её не видела. Пункт третий, самый важный. — Он дождался, пока она посмотрит ему в глаза. — Не вздумай светить технологиями Церов на поверхности. Ни каркасом, ни рассказами, ни намёками. Если кто-то заметит, что дочь главного геолога за ночь встала на ноги и ходит как гимнастка, изучать начнут не камень, Вик. Изучать начнут тебя. И я говорю не про твоего папу, а про людей, которые приедут к твоему папе с корочками и очень вежливыми вопросами.
       Восторг на её лице притух, как пламя, прикрытое стеклом. Но не погас. Сжался до рабочего, горячего ядра. Она кивнула, медленно выдохнула и подняла с пола журналы, присев за ними легко, будто последних дней не существовало.
       — Поняла. Не прыгать, не болтать, вернуть по описи. — Она выпрямилась, и передо мной впервые стояла не пациентка с постельным режимом, а дочь совладельца режимного предприятия, выросшая среди пропусков, протоколов и планёрок. — Тогда моя очередь. Пойдёмте в гостиную, будем думать, как вас провести. Сразу говорю: если вы планировали ночью через забор, забудьте. В это время на территории двойной обход, тепловизоры по периметру и охрана, которую папа переманил из вневедомственной. Ночные гости на режимном объекте — это стрельба и протоколы, а не романтика.
       В гостиной она согнала нас к дивану, подхватила планшет и вывела изображение на широкий телевизор над камином. Развернулась схема предприятия, настоящая, инженерная, с корпусами, коммуникациями и постами. Серёжа издал тихий звук глубокого профессионального одобрения.
       — Дневная смена. — Вика подсветила маршрут пальцем. — В будний день на заводе толпа: сотрудники, подрядчики и, главное, практиканты с моего факультета. Они там пасутся стадами, охрана на молодёжь с бейджами реагирует как на мебель. Я прихожу постоянно, меня знают все, от вахты до директора, и никто не удивится, если дочь Ремезова, соскучившись на больничном, притащит на экскурсию двух одногруппников. Я выпишу вам временные пропуска по протоколу сопровождения. Отец подмахнёт не глядя, если я попрошу. — Она обернулась к нам, и в её глазах мелькнула первая за вечер откровенно ехидная искра. — От вас потребуется одно: выглядеть как студенты-геологи на экскурсии. Восторженные, простоватые и не очень умные. Смотреть по сторонам, задавать глупые вопросы, фотографировать трубы.
       Серёжа медленно повернулся ко мне с лицом человека, которому предложили публично решать примеры на сложение.
       — Тео. Она хочет, чтобы я притворился недоучкой. Я! Человек, который в одиннадцать лет подкорректировал архитектуру столичного ИИ, потому что она меня раздражала. — Он страдальчески потёр переносицу. — Ладно. Ради артефакта Тионура я готов принизить свой IQ. Но предупреждаю: только на пару часов и без свидетелей из Лиении.
       — Тебе понравится, — утешила Кизара, материализуясь возле телевизора, где её проекция немедленно приступила к изучению схемы. — Роль без единой реплики по специальности — отдых для актёра. А вот Тео повезло больше всех: восторженный, простоватый и не очень умный. Ему даже играть не придётся. — Она выдержала небольшую паузу и смягчилась. — Шучу, Король. Из всех присутствующих у тебя самое честное лицо. На нём и строится вся операция.
       Серёжа уже вытащил свой гаджет и, не спрашивая разрешения, перехватил управление телевизором. Схема поехала, масштабируясь, пермские корпуса послушно развернулись перед ним. Вика возмутилась было, заглянула ему через плечо, потом махнула рукой и начала показывать: вот проходная, вот пост на входе в исследовательский корпус, вот лаборатория минералогии. А вот здесь, за двойными дверями с жёлтой маркировкой, в экранированном боксе лежит «аномальный образец номер семь». Они спорили о маршрутах, Кизара вставляла поправки из украденного пропускного регламента, и на секунду я просто оглядел нас со стороны. Два правителя подземных государств, цифровая внучка Тионура и земная студентка со сломанными две недели назад рёбрами планировали кражу века, стоя перед телевизором в гостиной с камином.
       Я подошёл к окну. За стеклом темнела мокрая Пермь: ёлки, заборы, серое небо, придавившее город до самого горизонта. Где-то там, за рекой, в экранированном боксе ждал своего часа чёрный камень, помнящий руки Керона. Кизара поймала мой взгляд из глубины комнаты. Проекция мерцала слишком спокойно: живая Кизара всегда чуть двигалась, а сейчас она себя удерживала. Она ждала этого камня сильнее нас всех.
       — Завтра в обед, — сказал я, и споры за моей спиной стихли. — Вика, с утра оформляй пропуска. Мы идём за камнем Керона.