Часть 1. Планирование
Разбудил меня писк. Тонкий, на самом краю слышимости. Так жалуется техника Лиении, когда её заряжают от земной сети: энергию берёт, но хочет, чтобы все знали, какого она мнения о её качестве. Я открыл глаза и пересчитал источники. Четыре штуки по углам. Пятым дребезжал холодильник, и вместе выходил ансамбль, под который хорошо допрашивать пленных.
За ночь номер превратился в серверную. Кабели ползли по плинтусу, огибали батарею и сходились к тумбочке, где светился гибкий экран со схемой завода. Схема висела поверх обоев, и сквозь серые корпуса с красными точками постов проступали блёклые цветочки. Исследовательский корпус НПК Ремезова цвёл незабудками. Я посмотрел на это полминуты и пошёл ставить чайник. Комментировать не хотелось: моя жизнь последние полгода выглядела примерно так же, только без чайника.
В кружку отправились две ложки растворимого кофе. Вторая порция за утро. Первую я выпил в шесть, когда стало окончательно ясно: сон кончился, а ночь ещё тянется.
— Плечи, — сказала Кизара из кресла.
— Чего?
— Опусти. Ты стоишь, как на смотре гарнизона. У студентов-геологов такой осанки не бывает, её отбирают на первом курсе вместе с иллюзиями.
Я глянул на своё отражение в тёмном окне и ссутулился. Тело выдавало меня раньше любых слов, и с этим предстояло что-то делать ближайшие часов шесть.
Кизара гоняла перед собой график смен: столбцы церских символов тасовались в воздухе над подлокотником, быстро, как карты у шулера. Двигались только данные. Нога на подлокотнике не покачивалась, пальцы не барабанили, волосы висели неподвижной чёрной волной. Кизара всегда чуть шевелилась. Сейчас же слушала частоту, куда меня не звали. Я не спросил. Она не объяснила. Содержательно поговорили.
Из ванной вышел Серёжа с зубной щёткой за щекой и осмотрел меня, как техник барахлящий агрегат.
— Кофе номер два, — поставил он диагноз. — Мешки под глазами. Тео, в легенде написано «студент», а не «молодой отец троих детей».
— Я спал.
— Четыре часа сорок минут, — отозвалась Кизара. — С перерывами на храп. Могу приложить аудиозапись, у меня всё сохранено.
В дверь постучали. Три раза, по-людски. Мы с Серёжей переглянулись: нормальный стук в этой гостинице успел стать экзотикой.
Вика стояла на пороге мокрая и довольная. Капюшон в каплях, румянец, под курткой папка, которую она держала бережно, как гранату с выдернутой чекой.
— Я от такси пешком, — сообщила она вместо приветствия. — Два квартала, специально попросила высадить подальше. Потом ваш четвёртый этаж, без лифта. И ничего. Ни одышки, ни привалов. День назад маршрут до кухни я проходила в два захода, с отдыхом на табуретке.
— Слышу гордость, — отозвался Серёжа. — Передай каркасу, что он молодец.
— Мы оба молодцы. Он держит, я хожу. — Она стянула капюшон, оглядела номер и присвистнула. — Ого. Я думала, увижу грустную комнату.
— Ну, тут появился я, — Серёжа сделал широкий жест. — Кабели не трогать. Особенно жёлтый. Он самый опасный.
Вика переступила жёлтый кабель с преувеличенным почтением и выложила папку на стол. Внутри лежали два гостевых бейджа: наши физиономии, чужие фамилии.
— Пропуска. Так, оба сели и слушаем. Я полночи думала над вашим планом и принесла плохие новости.
— Свежие, курьером, — Серёжа плюхнулся на кровать с ногами. — Излагай.
— Первое. — Вика загнула палец. — Отец сегодня на заводе. Совещание по новому месторождению, до вечера, переговорная в главном корпусе. Другое крыло. Во время таких совещаний он в исследовательскую не заходит никогда, так что проблем не будет.
«Проблем не будет» прозвучало слишком убедительно. Эту интонацию я знаю по Совету: так докладывают о вещах, на которые не могут повлиять.
— Второе. — Она развернулась ко мне и загнула второй палец. — Главное. Как вы собираетесь его выносить? Монолит весит тонну. С лишним. Я видела накладную на спецперевозку: завозили автокраном, для этого разбирали стену бокса, потом заваривали обратно. У вас из грузоподъёмного оборудования рюкзак. Дальше что? Покатите по коридору? «Извините, мы с образцом в буфет»?
Она замолчала и уставилась на нас. Под вопросом лежал второй, непроизнесённый: вы хоть понимаете, что делаете, или я зря пустила вас на папин завод?
Серёжа не торопился. Сидел и улыбался с видом человека, который трое суток ждал этой реплики и теперь не собирается комкать выход.
— Мы его не будем выносить.
— В смысле?
— В прямом. Смотри. Допустим, монолит вынесли. Кражу заметят в тот же день, приедет комиссия, начнёт трясти всех, у кого был доступ. Список короткий, ты в нём первая. — Он поднялся и заговорил, копаясь в рюкзаке. — Теперь другой сюжет. Аномальный образец, который две недели ломал буры и жёг проводку, при очередном замере взял и аномально самораспался. Никто ничего не крал. Некого подозревать, нечего расследовать. Масса на платформе, бокс опечатан, наука в трауре, все пишут душераздирающие статьи.
Из рюкзака он достал матово-чёрный цилиндр размером с термос и подбросил на ладони. Я напрягся: подбрасывать эту штуку на ладони точно не стоило. Вика подалась вперёд.
— Распылитель. Микродозы антиматерии как катализатор: рвём молекулярные связи, решётка осыпается сама. Спокойно, тонну я аннигилировать не предлагаю. Скальпель, а не бомба.
— Опять антиматерия, — сказал я. — Заук надоумил?
— Заук тут ни при чём, это авторская работа. — Цилиндр нырнул обратно. — Кейс экранированный, на досмотре читается как оборудование для полевой практики. Проверял на сканере, рядом с которым ваши заводские приборы всё равно что деревянные счёты.
— И он просто рассыплется, — резюмировала Вика, пробуя фразу. В ней сейчас спорили стажёр-исследователь и дочь совладельца, и счёт шёл равный.
— Рассыплется. Красиво, между прочим. — Серёжа сел и убрал улыбку. На градус, но по его меркам событие. — Теперь честная часть, чтобы потом без претензий. Камеры я подделаю. Журналы доступа тоже. Датчики веса у вас аналоговые, мне даже неловко. А вот физику распада не подделаешь. Когда решётка пойдёт вразнос, случится всплеск. Электромагнитный, короткий, заметный. Наша задача в этот момент: быть скучными студентами в другом конце коридора. Ну, в идеале.
— А не в идеале?
— Импровизируем. У меня хорошо получается, свидетелей мало осталось. Шучу.
Вика потёрла лоб и повернулась к схеме на стене. Пересчитывала план по-заводски: посты, минуты, свидетели. Считала быстро.
— Допустим. Но внутри корпуса будет сложно. Я одна, и я, на минуточку, официально на больничном.
— Насчёт этого, — сказал я.
Получилось торжественнее, чем хотелось. Серёжа развернулся всем корпусом, как зритель в первом ряду: этот пункт он знал и ждал моей подачи. Я вывел с консоли голограмму: служебное фото немолодого мужчины в синей спецовке. Широкое спокойное лицо. Взгляд человека, который никуда не спешит уже лет двадцать.
— На заводе давно работает агент Церов. Кодовое имя Александр. Разведсеть на поверхности у нас обычная практика, присматриваем за ключевыми объектами. Но чтобы действующий агент сидел именно там, куда нам нужно попасть… такое везение выпадает раз в поколение. Вчера его вывели на связь. Он в деле.
Гордость я прятал плохо и не очень старался. Человек двадцать лет нёс вахту, о которой не догадывалась ни одна душа наверху, и это был мой человек, подданный Церисии. Вика рискнула отцовским заводом. Пусть видит, что я пришёл не с пустыми руками.
Она наклонилась к голограмме. Моргнула. Ещё раз.
— Так это же дядя Саша!
— Вы знакомы? — Серёжа расцвёл.
— Он меня конфетами угощал! На проходной, с первого класса! У него в кармане спецовки всегда лежали барбариски, я думала… — Она оборвала себя. Улыбка сошла, осталось лицо человека, который пересматривает детские фотографии после плохой новости. — Подождите. Он всё это время… подметал и наблюдал? Спрашивал, как я съездила на олимпиаду. Смотрел, как я расту. Это была работа? Леденцы входили в задание?
Серёжа обнаружил на рюкзаке очень интересную молнию. Я открыл рот. Заготовки под этот вопрос у меня не оказалось.
— Агент на объекте стоял не для слежки за девочками с конфетами. — Кизара произнесла это сухо, без обычного яда. — Он гарантировал, что тайны Церов не всплывут там, где им не место. Его отчёты ни разу не потянули больше чем на одно слово: «чисто». Сегодня ему впервые будет что писать.
— Угу.
Спорить Вика не стала. Сжала губы и что-то себе запомнила. Судя по подбородку, не в нашу пользу. Я не полез разубеждать. Нечем. Её мир оказался прошит чужими тайнами от больничной палаты до проходной с барбарисками, и то, чем я только что хвастался, отзывалось у неё в доме вскрытой половицей.
— Пропуска. — Она достала бейджи и протянула мне. — Держи. Именные, я за них расписывалась. Смотри не потеряй.
— Расписывалась за настоящих студентов, между прочим, — отозвался Серёжа. —
Со вчерашнего вечера оба числятся на геофаке. Личные дела, зачётки, оценки. Одному я устроил пересдачу по матанализу.
— Зачем пересдачу?
— Для достоверности. Круглых отличников деканат помнит в лицо.
Я взял. Пластик оказался тёплым: папку она несла под курткой. Бейджи уже перешли ко мне, а её пальцы всё лежали на краю и не уходили. Я стоял с протянутой рукой, как посыльный, которому забыли сказать «свободен».
— Что, Вик, бейджи тяжёлые? — спросил Серёжа, не отрываясь от рюкзака.
Рука исчезла.
— Вик, ты чего?
— Ничего. — Она отвернулась и тщательно занялась застёжкой пустой папки.
Кизара издала короткий смешок. Один. И промолчала. Я убрал бейджи во внутренний карман, к кристаллу, и решил, что разбираться в этой сцене себе дороже.
Собрались за десять минут. Серёжа свернул экран, выдернул из розеток пищащую мелочь, побросал всё в рюкзак; кабели оставил: «на вечер, не эвакуировать же инфраструктуру». Снова влез в свою кислотно-оранжевую куртку. Вика спустилась первой, проверить машину. Я оделся, тронул карман: кристалл на месте, бейджи на месте. Пошёл следом.
На улице всё так же моросило. Мелко, по-служебному, вроде протокола о намерениях. Девятиэтажки за двором растворялись в сером с шестого этажа и выше. У подъезда ждал чёрный седан, каких на любой парковке десяток. По этому признаку я его и выбирал.
— Сегодня без футуристичных аэромобилей, — сказал я, открывая дверь. — Нечего привлекать внимание.
Серёжа обошёл машину по кругу, заглянул в салон и застыл.
— Тео. Здесь руль. Его надо крутить. Руками, всю дорогу. Эта машина не знает, что она устарела. У неё нет мнения ни по одному вопросу. — Он скорбно покачал головой. — Мы правители древней цивилизации, а король лично крутит баранку. Верните меня в Лиению, там техника разумная и уважает пассажиров.
— Сзади падай, — сказала Вика и села вперёд.
Серёжа полез назад и пристроил рюкзак на коленях, как пассажира с отдельным билетом. Я сел за руль. Двигатель схватился со второго раза, дворники разогнали капли, из печки потянуло тёплым пластиком.
— Тео. — Голос Кизары пришёл из кристалла по локальному каналу, тихо, только для меня. — Четыре километра до проходной. Я уже слышу его частоту. Он громче завийского.
В зеркале Серёжа рассказывал Вике что-то про варварство механических коробок. Кристалл в нагрудном кармане отдал слабое тепло. Может, показалось. Проверять было некогда.
— Понял, — сказал я вслух, как будто ответил навигатору.
И вывел машину под дождь.
Часть 2. На заводе
Проходную НПК Ремезова проектировал человек, свято веривший в стекло. Шлюзовые кабины выстроились в ряд, будто аквариумы для особо ценных рыб, и каждого входящего просвечивали дважды: красная вспышка по сетчатке, потом тёплая полоса света вдоль запястья. Немолодой инженер впереди приложил руку к панели не глядя, жестом, отработанным за десятки лет. Вика вчера не преувеличивала. Такую систему не обмануть обаянием. В неё можно только войти под руку с кем-то своим.
Ещё на парковке, выбираясь из машины, Вика на ходу переложила спину, плечи и подбородок в заводской режим, и к стеклянным дверям подошла уже Виктория Андреевна. Охранник на входе расплылся:
— Доброе утро! Поправились? А то Андрей Викторович говорил, совсем слегли.
— Уже гораздо лучше, спасибо, Пал Семёныч.
— Ну слава богу. Отцу привет.
До турникетов её успели поприветствовать ещё четырежды. Женщина в бухгалтерской кофте справилась о здоровье, кладовщик помахал из-за стойки, с лестницы крикнули «Вика, выздоровела?», и она всем отвечала по именам, улыбалась, кивала. Со стороны это смотрелось триумфальным возвращением. Вблизи было видно другое: каждое «рады тебя видеть» она принимала, как удар в открытый корпус, и пальцы её всё туже наматывали ремень сумки.
Наши временные пропуска система прожевала неохотно, с паузой на проверку, но выплюнула зелёный сигнал. Гостевая кабина, вспышка в глаза, протокол сопровождения. Рюкзак проехал по ленте под скучающим взглядом оператора: экранированный кейс честно прикинулся тем, чем обещал Серёжа, и лента даже не притормозила.
Запнулись мы на выходе из шлюза. Молодой охранник с планшетом сверил списки и поднял голову:
— Виктория Андреевна, а вы разве не на больничном? У меня в системе до конца месяца.
Улыбка Вики застыла. Я прикинул, что именно сейчас уроню и насколько громко.
— На больничном, — легко согласилась она. — И умираю на нём со скуки, если честно. Решила показать одногруппникам завод, пока совсем не одичала. Администрация в курсе.
— А, ну раз в курсе. — Планшет опустился. — Выздоравливайте.
За турникетами Серёжа догнал меня и сказал в самое ухо, почти без голоса:
— Тео, оцени глубину моих страданий. Этот турникет вскрывается перемычкой на два контакта за три секунды. А я стою в очереди и предъявляю бумажку. Как будто меня заставили подниматься по эскалатору пешком.
— Терпи. Ты сегодня не очень умный.
— Роль, которая требует всего моего интеллекта.
Двор встретил нас запахом мазута и рабочего пота. Завод жил: гудел погрузчик с поддонами, из вентшахты валил пар и тут же оседал под дождём, у столовой курили двое в оранжевых жилетах. Мимо протопала стайка практикантов с одинаковыми папками, и охрана скользнула по ним взглядом, как по голубям. Молодёжь с бейджами читалась здесь частью пейзажа, всё по Викиному прогнозу.
Громкая связь потребовала водителя автокрана на третью площадку. Голос был женский, усталый, с той заводской интонацией, от которой любая фраза звучит как выговор.
Я шёл и наблюдал. Пост у ворот исследовательского корпуса: двое, у левого кобура расстёгнута, неряшливо. Камера на углу склада, мёртвая зона под ней метра четыре. Пожарная лестница без замка. На пятом пункте инвентаризации я себя оборвал. Восторженные студенты не считают посты, они смотрят на трубы. Следующие полсотни метров я внимательно разглядывал стены.
— Слева через минуту пройдёт смена изотопной лаборатории, шесть человек, — сказала Кизара в ухе. — Без нужды не поворачивайся к ним лицом. У троих зрительная память выше средней, я видела результаты корпоративных тестов.
— Ты и тесты прочла?
— Я вторые сутки живу в этой сети. Про завод я знаю больше директора. Он, к слову, играет в пасьянс двадцать часов в неделю с рабочего компьютера.
Вика вела нас не самой короткой дорогой: свернула за склад, срезала мимо гаражей и подвела к торцу технического крыла, к серой двери без таблички. Внутри пахло хлоркой и сыростью. Пустой коридор, гулкие трубы под потолком, лампа в дальнем конце мигала через раз. Посреди этого хозяйства работал шваброй человек в синей спецовке. Возил он её неторопливо, обстоятельно, квадрат за квадратом.
Камер тут было две, обе смотрели вдоль, а мы стояли в простенке, куда не доставала ни одна. Место встречи выбирали не мы. Выбирал профессионал.
— Дядя Саша! — Вика шагнула вперёд, и заводской режим с неё слетел. — Здравствуйте!
— Викуша. Здравствуй, милая. — Он поднял голову, широкое лицо собралось морщинами у глаз. — Слышал, болела. А ты вон, бегаешь.
— Уже бегаю.
Она улыбалась ему, а глазами искала что-то новое в знакомом с первого класса лице. И не находила. Тот же прищур, та же спецовка. Мои слова об агенте к этому лицу не приклеивались.
— Манарс вариат тха строк, — сказал я.
— Нитари крокс, — ответил дядя Саша, не сбив ритма швабры.
Двадцать лет он ждал, что кто-нибудь заговорит с ним на родном языке. По голосу этого было не понять. По рукам, на секунду сжавшим черенок, было видно.
— Томограф с утра увезли на калибровку, у образца до обеда ни одного наблюдателя, охрана корпуса в половинном составе, вторая смена на учениях, — произнёс он тем же тоном, каким жаловался бы на растворитель. Потом собрал ведро, тележку, отжал тряпку. И уже проходя мимо Вики, выдал тихо, не поворачивая головы: — Конфеты были настоящие, Вика.
И пошёл, поскрипывая колёсиком, в дальний конец коридора, под мигающую лампу.
Вика смотрела ему вслед, пока не хлопнула дверь. Спрашивать, что за язык, она не стала. Вообще ничего не сказала, только поправила ремень сумки, хотя тот не сползал.
К режимному корпусу мы вышли через двор, и там нас поймали.
— Вика?!
Парень лет двадцати, спортивный, с документами под мышкой, материализовался наперерез с энтузиазмом щенка, увидевшего хозяйку. Затормозил, суетливо переложил папку из руки в руку и уронил из неё карандаш.
— Миша, привет, — сказала Вика, и под её приветливостью щёлкнул предохранитель.
— Ты же… — Он поднял карандаш, выпрямился, оглядел её с ног до головы, и лицо его поехало от радости к недоумению. — Мне твой отец вчера говорил, постельный режим, ты еле ходишь! А ты стоишь. В смысле, отлично выглядишь. Я рад, что ты… — Он запутался, покраснел и вырулил на подозрение: — А это кто? Вы с какого потока, ребята? Что-то я вас на курсе не помню.
Вика открыла рот. Каркас под курткой держал её скелет безупречно, а вот легенду держать было нечем, и полсекунды заминки уже начали превращаться в проблему.
— Стоп. — Серёжа поднял обе ладони, и лицо у него сделалось глуповато-восторженным, как у человека, встретившего кумира. — Ты Миша? Тот самый, который делал курсовую по включениям в кварцитах? Вика про твоё исследование рассказывала, я половину не понял, реально. А правда, что вы тут аншлифы сами готовите? У вас же вроде своя суперлаборатория, да? Кернохранилище правда на километр?
Мишу качнуло от вопросов, как от ветра. Он моргнул, посмотрел на Серёжу внимательнее, подвоха не нашёл и расцвёл.
— Ну, суперлаборатория громко сказано, но шлифовальный станок у нас реально лучший в регионе… — Дальше его понесло. Датировки, зональность, начальник, который не верит в его методику, а зря. Серёжа кивал, ахал, переспрашивал именно там, где лектору нужен вдох. Вика поймала мой взгляд и одними губами показала «уходим». Мы начали утекать вдоль стены, метр за метром, а Серёжа, дождавшись проходящего мимо мужчину в очках и с кружкой, ловко перевёл стрелку: «Ой, а это не твой научный руководитель? Миш, познакомишь?» Пока Миша разворачивался, Серёжа уже шагал к нам, на ходу стирая с лица восторг, как грим.
— Даже не начинай, — сказал он, хотя никто не начинал. — Парню весь семестр нужен был один слушатель. Я сделал доброе дело.
У дверей режимного корпуса ждала последняя линия обороны, и выглядела она серьёзнее двух предыдущих. Женщина лет двадцати семи, халат, бейдж, стопка листов в руках. Она окинула нашу компанию одним взглядом и встала посреди прохода.
— Так. Практиканты? В этот корпус экскурсии не водят. Вообще. Ни с сопровождением, ни без.
Она не сердилась и не любопытствовала. Она работала.
— Мы не экскурсия, всё согласовано… — начала Вика, но Серёжа уже выступил вперёд, надевая умное лицо.
— Простите, мы по теме курсовой. Аномальная минералогия, кафедральная работа у Михайлова. — Фамилия упала у него с языка без запинки; я знал откуда, потому что слышал в ухе шёпот Кизары, перебиравшей для него сайт геофака. — Он нас к Виктории и отправил, у неё доступ и тема смежная. Мы только посмотрим оборудование, руками ничего трогать не будем. У вас же рентгенофлуоресцентный анализатор стоит, последней серии. У нас на кафедре такой один, и тот вечно занят.
Лаборантка перехватила листы поудобнее и сощурилась:
— Михайлов ещё жив? Он у меня госы принимал.
— Жив и лютует, — не моргнул Серёжа. — На той неделе завалил половину потока по оптике минералов.
— Узнаю. — Она посмотрела на Вику, на бейджи, снова на Серёжу. Что-то в её внутренней бухгалтерии сошлось, хотя и не до конца. — Ладно. Но чтобы с сопровождающей на всём маршруте, и никуда не заходить, и ничего. Не. Трогать. Виктория, под твою ответственность.
— Разумеется, — сказала Вика.
Лаборантка удалилась со своими документами, дважды оглянувшись. Серёжа проводил её уважительным взглядом и вполголоса подвёл итог:
— Самый опасный человек на этом заводе. Запомните её. Такие непредсказуемо ломают операции.
— Михайлова она знает лично, между прочим, — сказала Кизара. — Ему семьдесят два, и он действительно зверь. Я читала отзывы студентов. Серёже повезло, что я успела дать ему информацию.
До закрытого сектора оставался один коридор, когда у Вики зазвонил телефон.
Она вытащила его из кармана, глянула на экран и остановилась так резко, что я едва не налетел на неё. «Папа». Буквы горели на весь экран, и все мы уставились на них, как на растяжку поперёк тропы.
— Тихо, — выдохнула Вика и приняла вызов. — Да, пап. Привет.
Голос Ремезова я слышал даже с расстояния шага: плотный, низкий, привыкший перекрывать совещания.
— Викуш, как ты там? Я в перерыве, дай, думаю, наберу.
— Нормально. Дома лежу, скучаю. Бульон, таблетки, всё по расписанию.
Громкая связь завода выбрала именно эту секунду, чтобы ожить и на весь двор потребовать начальника второй смены к диспетчеру. Гулко, с усилением, дважды.
Вика зажала нижний край телефона ладонью. Плечи её окаменели.
— Что это у тебя? — спросил Ремезов после паузы.
— Телевизор. Сериал какой-то, там завод показывают. Пап, я сделаю потише, подожди. — Она отняла ладонь через три секунды. — Всё, убрала.
— Ага. — Отец молчал. В трубке было тихо, он думал, и мне это не нравилось. — Голос у тебя странный, Вик. Устала? Ладно, знаешь что: закончу совещание и заеду домой, проверю, как ты там. К шести примерно. Бульон разогрею.
— Не надо, пап, я сплю после обеда…
— Вот и поспи. Всё, меня зовут. Целую.
Короткие гудки. Вика опустила телефон и посмотрела на нас. Лицо у неё держалось, а руки нет: пальцы промахнулись мимо кармана дважды.
— К шести он будет дома. — Она сглотнула. — Дорога от завода сорок минут. Значит, выедет в двадцать минут шестого, а я к этому времени должна лежать под пледом.
— Успеем, — постарался уверенно сказать я.
Никто не стал уточнять, как именно. Мы просто пошли быстрее.
Перед последним считывателем Вика достала пропуск-карту, поднесла к панели, и карта запрыгала в её пальцах, стукнув о пластик ребром. Раз, другой. Я забрал её молча, не глядя на Вику, приложил к считывателю, дождался зелёного и вернул. Вика взяла без слов. Серёжа видел всё от начала до конца и не сказал ничего.
Дальше была рутина. Вика встала к стойке биометрии, терминал высветил «сопровождение: 2 гостя» и загудел замками. Двойные двери с жёлтой маркировкой, широкие, как ворота ангара, поползли в стороны.
Заводской шум обрезало. Только что вокруг гудел двор, вентиляция, чей-то перфоратор за стеной, и вдруг всё это осталось снаружи, за экранировкой. Остались наши шаги, неприлично громкие на голом бетоне, и низкое дыхание вытяжки. У меня заложило уши, как на спуске в лифте.
В нагрудном кармане завибрировал кристалл. Слабо, мелко, на пределе чувствительности, как камертон, к которому поднесли звучащую струну. Я накрыл карман ладонью.
— Он здесь, — сказала Кизара.
Двери раскрылись до конца.