Часть 1. Договор
Утром я застряла на лестнице.
Ничего не случилось. Просто на третьей ступеньке тело притормозило и подождало. Оно привыкло, что под лопатками сейчас мягко защекочет, загудит тёплой струной и возьмёт на себя половину веса. Я постояла в носках и пижамных штанах, держась за перила. Струна молчала. Спустилась сама, считая ступеньки, как в шесть лет.
Два дня я носила каркас. Нервная система уже переписала штатное расписание. «Потом без него скучно», — предупреждал Серёжа. Мог бы уточнить, что скучно будет не мне, а телу, причём организму плевать на моё мнение. Интересно, это у всех испытателей так или конкретно моя воля никуда не годится. Спрошу. Он наверняка обрадуется и запишет меня в статистику.
Внизу пахло валерьянкой. Зинаида Павловна собирала сумку.
Сиделку мне наняли, когда я ещё честно лежала. За эти дни я выучила её наизусть: как она гремит ложечкой в стакане, смотрит сериалы без звука, потому что «и так всё понятно», поджимает губы, если я иду в туалет без сопровождения. Сегодня её отпустили насовсем. Официальная формулировка: выздоровление.
Я слонялась рядом, пока она складывала вещи, и подала очечник с тумбочки. Она проверила молнию на сумке, застегнула пальто, глянула на себя в зеркало в прихожей и поправила берет.
— Кефир в холодильнике, — сказала она. — Свежий. Отцу скажи, чтобы горячее ел, а то вы тут оба на бутербродах.
— Скажу. Спасибо вам.
— Носки шерстяные я тебе в комод положила, в нижний ящик. Не смейся. Спине твоей ещё пригодятся.
Я открыла ей дверь. Она шагнула за порог и остановилась.
— За тридцать лет, милая, я всякое видела. И инсульты, и после аварий поднимала. — Она перехватила сумку. — Но кости так не срастаются.
Я молчала. Она и не ждала ответа. Кивнула и пошла вниз, ступенька за ступенькой, не торопясь. Я стояла в дверях, пока внизу не хлопнуло.
Врач. Отец. Теперь сиделка. Список рос сам, и повлиять на него я не могла никак. Я закрыла замок и пошла мыть посуду. Тарелок было три. Я вымыла их очень тщательно.
Отец вернулся в восьмом часу. Сначала машина под окнами, потом ключи. В прихожей он молча стоял с минуту. Он всегда так делает, отделяет завод от дома, но сегодня пауза затянулась.
Ужинать не стал. Принёс из багажника ящик, поставил на верстак в углу за кухней и включил лампу. Керны. Серые цилиндры в маркированных чехлах, штук двадцать. Он начал их перебирать: доставал, поворачивал под светом, сверялся с журналом, записывал. Я выросла под стук этих цилиндров. Налила себе чаю, села на табуретку у верстака. Мы оба знали, что сейчас будет.
— Подай лупу. В ящике, под пассатижами.
Я подала. Он навёл её на срез керна и долго смотрел.
— Комиссия сегодня закончила. Дело закрыли. Нестабильный образец, спонтанный распад структуры. Охрана подтвердила, что он фонил всю неделю.
— Ну и хорошо.
— Хорошо. — Он отложил лупу, взял карандаш, черкнул в журнале. — Только образцы не рассыпаются по расписанию, Вика. Этот пролежал в боксе четырнадцать дней. И распался в те самые двадцать минут, когда рядом стояли посторонние. За две недели там не было никого. Потом пришли твои одногруппники, и на тебе.
Я отпила чай. Горячий. Обожглась и стала дуть.
— Одногруппников я, кстати, проверил. — Он вынул следующий керн, размотал чехол. — Запросил деканат. Личные дела на месте, зачётки на месте, у одного пересдача по матанализу. Всё сходится. Слишком идеально. У живых студентов вечно потерянные справки, незакрытая физкультура, академка. А эти двое как из каталога.
— Пап, ну мало ли аккуратных людей…
— Мало, — прервал он. — Дальше телевизор. Ты сказала, у тебя сериал, там завод показывают. А я в трубке слышал нашу громкую связь. Начальника второй смены вызывали к диспетчеру. Голос Люды из аппаратной, я его двадцать лет слушаю. — Он повернул керн под лампой. — Наша связь по телевизору не идёт.
Сказать было нечего. Я взяла со стола его карандаш и стала крутить в пальцах. Он не отобрал.
— Снимки твои я видел. Игорь Борисович звонил. Сорок минут разговаривали: двадцать он объяснял, что такого не бывает, ещё двадцать спрашивал у меня, чему его учили в институте. — Отец записал номер керна в журнал. — Ты удивительно быстро поправилась, Вика.
— Мне повезло с организмом?
Мы оба понимали, как это звучит. Он опустил голову к журналу и спрятал улыбку. Получилось у него плохо.
Керн лёг в ящик. Отец снял очки, положил их на журнал и повернулся ко мне. Без очков лицо у него сделалось старше.
— И последнее. Там, в боксе, ты начала оправдываться и одёрнула рукав. Двумя руками, вниз. Ты так делала в шесть лет. Стояла над разбитой вазой и рассказывала мне про кошку. — Он помолчал. — Которой у нас тогда ещё не было.
Вазу я не помнила, кошку тем более. А жест, выходит, жил во мне все эти годы и дождался.
— Я не спрашиваю подробностей. Заметь. Я весь вечер не задал ни одного вопроса. Захочешь, расскажешь сама. Но врать мне не надо. Вот этого не надо, Викуш.
Карандаш в моих пальцах остановился. Между обещанием, которое я дала на берегу Курьи, и человеком в старом свитере напротив не было никакого коридора. Я искала его весь вечер, пока мыла тарелки, пока грела чайник, а нашла только сейчас, глядя на ящик с кернами. В нашей семье он существовал всегда. Только ходил по нему один отец.
— Тогда давай так. — Я положила карандаш. — Я буду говорить. Вслух, прямым текстом. Ты спрашиваешь, я отвечаю: «не могу сказать». И это будет правда. Устроит?
Он смотрел на меня и молчал. Я досчитала до пяти и пошла до конца:
— Ты всю жизнь не рассказываешь, что у вас в третьем корпусе. Я в детстве спрашивала. «Подрастёшь, узнаешь». Я подросла, и всё равно нельзя, и ничего, живём. — Я пожала плечами. — Теперь и у меня есть свой третий корпус.
Отец взял очки, повертел их и не надел. Посмотрел на керны, потом на меня. В закрытом секторе я не была ни разу в жизни. Он проводил там половину рабочих дней все мои двадцать лет.
Кивнул. Один раз.
— Йогурт будешь? Я по пути в магазин заскочил.
— Буду.
Он достал две упаковки. Мы поели, и он рассказал, что на новом месторождении опять проблемы с подрядчиком, а я ответила, что Зинаида Павловна оставила мне шерстяные носки, и он хмыкнул. Потом сполоснул свою посуду, забрал журнал с верстака и пошёл к себе. У двери остановился.
— Спокойной ночи, Вик.
— Спокойной, пап.
Лампа над верстаком осталась гореть. Я выключила её, вернулась на кухню и села.
Сделка была заключена. Больше не нужно выбирать, кого предавать. Взрослое ощущение. Одна беда. Чтобы честно молчать, надо знать, о чём молчишь, а я владела собственной тайной кусками. Чёрный камень. Серая пыль. Уборщик, который двадцать лет ждал пароля на родном языке. В заметках телефона лежали пятнадцать пронумерованных вопросов, первым стояло «как ты нашёл овраг», и отвечать на них мне обещали каждый день. Не «когда-нибудь». Не «после гарантий». Регулярно, номер не блокировать, рассказать всё.
Я открыла переписку и перечитала её сверху вниз. Моё деловое «пропуска будут завтра». Его «спасибо». Потом извинения за девять сброшенных звонков и «был вне зоны доступа». Я заулыбалась на этом месте ещё день назад. Вне зоны доступа он был.
Экран погас. Я нажала кнопку, и переписка зажглась на том же месте. За стеной шумела вода. За окном, в сумерках, мерцал фонарь. Завтра отец уедет к восьми, у меня будет пустой дом, список вопросов и ни одного ответа.
А чего, собственно, завтра.
Я нашла номер и нажала вызов раньше, чем внутренний бухгалтер закончил считать.
Гудок. Второй.
Часть 2. Прощание трио
Трубку сняли на третьем гудке.
— Вика? Что случилось?
Голос у Теодора был собранный, готовый к немедленному действию.
— Ничего. Точнее, много чего. Пожалуйста, не перебивай, я сейчас все слова забуду.
Из динамика рвался сухой треск. Пищали диагностические контуры, что-то с липким звуком отдирали от стен. Где-то на заднем плане Серёжа громко интересовался, зачем Тео трогал калибровочные винты дрона, если на них остался его личный маркер. Они паковались. Прямо сейчас, пока я стояла босиком на кухне со списком вопросов в руке, они сматывали свою жизнь в рюкзаки.
Я набрала в легкие воздуха:
— Ты обещал быть на связи. Но через неделю вы исчезнете под землю, а я останусь здесь одна. С пятнадцатью вопросами и подпиской перед самой собой. Это нечестно. Я хочу поехать. Хочу увидеть все своими глазами, пока вы еще в городе.
Секунда. Вторая. Третья. Я прижалась лбом к стеклу, вглядываясь в пермскую темноту, и слушала, как на другом конце провода гудит чужая цивилизация. Наконец сквозь писк пробился издевательский голос Серёжи:
— Скажи ей, что исповеди принимаются до шести вечера по будням.
— Приезжай, — ответил Теодор. — Поговорим. Я в гостинице.
И связь оборвалась.
В такси я пыталась выстроить защиту. Приготовила три аргумента и один ультиматум.
Дверь номера была приоткрыта. Я толкнула ее плечом и вошла. Серёжа сидел на корточках у плинтуса, вцепившись зубами в пластиковую стяжку, и с силой тащил из-за радиатора толстый кабель в черной оплетке. Тот застрял.
— Тео, зафиксируй батарею.
— Она в стену вмурована, Серёга.
— Тогда почему этот хвост… Оп-па.
Провод наконец выскочил со свистом. Серёжа завалился на спину, прямо на ковер, потер локоть и уставился на меня.
— Привет, Вика. Проходи. На синий провод не наступай, он без изоляции.
От импровизированного штаба почти ничего не осталось. Голографическую карту завода со стены уже сняли. Незабудки на дешёвых обоях теперь цвели сами по себе, без красных точек охранных постов. Посреди комнаты лежал раскрытый армейский баул. Вокруг него громоздились приборы. Каждый блок при отключении питания выдавал короткую прощальную трель.
Кизара сидела в глубоком кресле у окна, наблюдая за этим погромом. Теодор аккуратно, шов ко шву, складывал в баул серые походные куртки.
Я вытащила из рюкзака плоский кейс с «Второй кожей» и протянула Серёже. Тот вытер ладони о джинсы, забрал коробку и щелкнул замками. Посмотрел на зеленые индикаторы заряда.
— Цела. И даже калибровку не сбила. Ну и как ощущения?
— Скучаю по ней. Это нормально вообще?
— Это гениально! — Серёжа вскочил, прижимая кейс к груди. — Чистая физиология. Тео, слышал? Живое подтверждение моей теории привыкания. Запишу тебя в базу под литерой «В». Пациентка двадцати лет тоскует по нейромышечному каркасу.
— Обойдешься, — ответила я.
— Ладно, уговорила. Будешь анонимным испытателем.
Он уложил кейс на самое дно баула и снова полез к батарее. Теодор возился со штекерами питания. Никто из них не спешил начинать разговор, и я поняла: если промолчу сейчас, меня аккуратно проводят до двери.
— Я сказала по телефону, что хочу увидеть ваш мир, — я встала посреди комнаты, перегородив проход к вещам. — И я не передумала. Я хочу спуститься вниз. Туда, где вы живете.
Серёжа замер с мотком кабеля в руках. Медленно поднялся. Что-то в нём переключилось. Так же, как тогда, когда мы уезжали с завода.
— Исключено, — он бросил провод на пол. — Жителей поверхности в каверны не пускают. Никого и никогда. Этому закону больше лет, чем мамонтам и твоему университету вместе взятым. Тео, скажи ей.
Теодор не шевелился. Он стоял у раскрытого баула, опустив руки. Его молчание затягивалось, и по этому упрямому взгляду я поняла: он уже думал об этом. До моего звонка.
— Мой список, — я сделала шаг к нему. — Пятнадцать пунктов. Ты обещал ответить на каждый. Половина вопросов начинается со слова «покажи». Вы можете всю следующую неделю диктовать мне инструкции по шифрованному каналу. Или…
— Или он нарушит прямой запрет Основателя, — отрезал Серёжа, перебивая меня. — Ты хоть понимаешь, чем это пахнет для всех нас?
— Если бы вы так пеклись о законах, меня надо было оставить в овраге. Лежала бы там тихо, и никакой угрозы конспирации.
— Это совсем другое!
— В чем разница?
— В том, что… — Серёжа беспомощно обернулся к другу. — Тео, ну помоги мне. Чего я один тут горло деру?
— Вообще-то она права, — раздался низкий голос из кресла.
Кизара лениво подпирала щеку кулаком. Ее длинные иссиня-черные волосы слабо мерцали в полумраке комнаты. Когда она шевельнулась, по ее плечу пробежала легкая цифровая рябь, словно помеха на старом мониторе.
— Включите остатки логики, правители. Девчонка слышала наш язык. Видела монолит, меня, агента Александра. Двое суток носила военную разработку Лиении на теле. По вашим же протоколам она давно не гражданский свидетель, а активный канал утечки. Бросать её нельзя. Под контролем она будет безопаснее, чем с кучей вопросов и обидой на вас.
Я посмотрела на нее:
— Спасибо.
— Не за что. Я просто не люблю глупость.
Серёжа обессиленно опустился на край кровати. Возразить Кизаре было нечего, но его лицо так и осталось недовольным.
— Твое государство, Тео, тебе и отвечать за последствия. В Лиению я ее не повезу.
Теодор глубоко вздохнул и расправил плечи.
— Я обещал тебе ответы, Вика. И я не привык отказываться от своих слов. Не буду пугать тебя нашими службами безопасности, но поверь: все действительно очень серьезно. Поедешь в Церисию. Под мою личную ответственность.
Серёжа повалился спиной на покрывало, глядя в потолок:
— Запомните этот день. Наш великий стратег идет на таран.
— Выезжаем сегодня, — Теодор посмотрел на часы. — Мне все равно нужно вернуться до рассвета. Дорога на машине займет два часа.
Только в этот момент до меня дошло. Не когда-нибудь потом. Сегодня. Сейчас. Через два часа под моими ногами окажется глубина, которой нет ни на одной схеме. Ноги внезапно ослабли, и я почти упала на широкий кожаный подлокотник кресла Кизары. Моя рука прошла сквозь ее плечо, обдав пальцы легким покалыванием статического электричества.
— А… что мне с собой взять? У меня даже сумки нет. Нужна какая-то одежда? Обувь? Что вообще берут под землю?
— Мозги возьми, — донеслось с кровати. — Остальное на месте выдадут. У нас там, знаешь ли, тоже цивилизация. Высокотехнологичная.
— Глубина действительно двадцать километров?
— Около того.
Я решила временно заблокировать эту информацию в голове, иначе я бы, возможно, не смогла встать.
Теодор утащил тяжелую дорожную сумку в коридор. Серёжа продолжал возиться у батареи, а я, чтобы не мешаться, принялась собирать разбросанные по полу крепежные кольца. Работа помогала унять дрожь в пальцах. На покрывале остался лежать включенный планшет с гибким экраном. Его матовая поверхность слабо светилась голубым.
Я подняла его. На дисплее была развернута сложная трехмерная проекция. Шкала глубины уходила вниз, отмечая километровые отметки. На четырех километрах слоистая текстура резко обрывалась, переходя в четкие геометрические контуры. Правильные квадраты, соты, глубокие шахты, сходящиеся к единому центру.
Никто не попытался забрать у меня прибор.
— Это лед в разрезе? — спросила я, приближая пальцами картинку. — Где снято?
Серёжа бросил возиться с проводами и подошел ближе. Теодор вернулся из прихожей и присел на край кровати рядом со мной.
— Помнишь камень из бокса?
— Я его еще долго не забуду.
— Он работал как маяк, — Тео устало потер переносицу. — Сложно объяснить быстро.
— Попробуй с самого начала.
— Начало было миллионы лет назад. Давай лучше про чертеж.
Он осторожно повернул планшет в моих руках, увеличивая нижний сектор.
— Таких монолитов несколько по всему миру. Они образуют замкнутую сеть, которая сходится в одну точку. В Антарктиду. Под четырьмя километрами векового льда скрыт огромный комплекс. Его построил Керон, правая рука моего предка. И этого объекта нет ни в одном реестре Церов.
— Как это может быть? — я нахмурилась. — Ты же говорил, у вас записан каждый чих со времен динозавров.
— В том и фокус, — Серёжа оперся локтями о колени. — У нас в базах хранятся данные о заброшенных вентиляционных шахтах, которые засыпало еще до ледникового периода. Каждая глубокая скважина на учете. А тут подземный город, и о нем абсолютная пустота. Ни единого файла. Такое невозможно потерять случайно, Вика. Информацию вычистили намеренно.
— Зачем?
Теодор не сводил глаз с экрана:
— Там проводили эксперименты по переносу цифрового сознания в биологические оболочки. Запрещенные технологии.
Я медленно повернула голову к креслу.
Кизара сидела абсолютно неподвижно. Ее длинные пальцы замерли на деревянных подлокотниках. Свечение ее проекции стало тусклым, почти серым. Такой я видела ее в лаборатории завода, когда она насильно удерживала резонансный канал монолита.
— Но… как это работает? И зачем?
— Мы не знаем, — Тео покачал головой. — Все архивы стерты. Возможно, там внизу только пустые коридоры и ржавый хлам. Но для Кизары это единственный способ получить настоящее тело. Поэтому мы летим туда. Посмотреть.
Я опустила планшет на колени, поднялась и подошла к креслу. Опустилась на корточки перед ней.
— Надеюсь, у вас все получится.
Кизара медленно повернула ко мне лицо. Ее радужные глаза на секунду вспыхнули ярче.
— Попьем нормального кофе, Виктория. Без этого вашего цикория и красителей. Я видела, что за жижу пьют эти двое, и рисковать своим будущим желудком не собираюсь.
Я слабо улыбнулась.
Сборы возобновились. Теодор сверял спецификации в своем терминале, бубня под нос список климатических систем для аэромобиля. Серёжа из угла увлеченно рассказывал, как собирается за неделю собрать в Лиении тяжелый резонансный проходчик для ледовых полей.
Я смотрела на трехмерный разрез на экране. Мои пальцы сами скользили по обозначениям плотности слоев. Фирн. Горизонты уплотнения. Напорные шельфовые льды с возрастом под миллион лет.
— Я лечу с вами, — сказала я.
Серёжа даже не обернулся от баула:
— Ну уж нет.
— Я еще не привела доводы.
— И не надо, — он с силой затянул крепежный ремень. — Вика, это Антарктида. Там наверху стабильные минус шестьдесят, а внизу неизвестность. Ты три дня назад на ноги встала только благодаря нашей медицине.
Я развернула к нему планшет, ткнув пальцем в центральный сектор схемы:
— Вот твой маршрут. Назови мне слои, которые вы будете проходить.
Серёжа прищурился, глядя на экран:
— Ну… верхний рыхлый снег. Потом плотный наст. У нашего проходчика есть автоматическая телеметрия, ее лучшие инженеры настраивали.
— Твоя телеметрия покажет плотность в моменте, — я перебила его, не дав закончить. — Но она не предупредит тебя, что напорный слой под нагрузкой ведет себя как пластилин. Он начнет течь и сомкнет шахту у вас за спиной через десять минут после прохода. Это нужно видеть глазами, по структуре керна и трещинам. Вы собираетесь плавить четырехкилометровый слоеный пирог. Для вас это обычный лед, а для геолога — живая, постоянно движущаяся масса. Из вас троих один пилот, один программист и один цифровой призрак. У вас нет никого, кто понимает, что у нас под ногами.
Кизара издала короткий смешок:
— Мальчики, вас сделали по всем статьям. Она права.
— И второе, — я сделала глубокий вдох. — Нормальной жизни у меня уже не будет. Я видела, как тонна древнего камня осыпается в серую пыль за три секунды. Я разговариваю с голограммой. Сегодня ночью я добровольно шагну в бездну на двадцать километров. Я могу сидеть дома и сходить с ума от неизвестности, а могу быть полезной на месте. Как специалист.
Серёжа шумно выдохнул и посмотрел на Теодора. Тот молча кивнул. Хакер выругался сквозь зубы, полез в баул и вытащил оттуда плоский серый кейс. Протянул его мне.
— Держи обратно свою игрушку. Каркас заберешь, без него ты там сломаешься на первом же уклоне. Но помни: не привыкай. Это временно.
Кейс привычно лег в ладони, обдав пальцы холодом пластика.
— Условия жесткие, — Теодор подошел и посмотрел мне прямо в глаза. — Там будет опасно. Если я говорю назад — мы разворачиваемся и бежим. Без дискуссий. Если я или Серёжа приказываем лечь или прижаться к стене — ты делаешь это мгновенно. Это раз. Два: твой отец. Ты только что выписалась из больницы после тяжелой аварии и вдруг пропадаешь на неделю. Что ты ему скажешь?
— Правду, — я пожала плечами. — Почти правду. Скажу, что меня пригласили в закрытую полевую экспедицию от оборонного ведомства, подробности под неразглашением. Мы вчера заключили соглашение: я не вру ему, а говорю «не могу сказать». Мне двадцать лет. Я имею право уехать.
На секунду мне захотелось рассмеяться. Взрослая двадцатилетняя студентка отчитывается перед двумя подростками, которым от силы по семнадцать.
— Ну да, — хмыкнул Серёжа, заметив мой взгляд. — Ты у нас тут самая солидная дама в компании. Старшая по званию.
— Плюс-минус, — изображение Кизары на мгновение подернулось рябью.
— Бумаги я тебе обеспечу, — Серёжа уже быстро листал что-то в своем наручном терминале. — Сделаю официальный вызов от закрытого НИИ, с гербами, подписями и мокрыми печатями. Комар носа не подточит. Так, оборудование будет готово через неделю. Вылет, получается… — его палец завис над экраном. Он вдруг поднял глаза на Тео. — Слушай, друг. А ведь завтра ты у нас официально станешь старше. Семнадцать лет. Поздравляю. Дарить ничего не буду, лучший твой подарочек — это я.
— Погоди, — Кизара резко повернула голову. — У него завтра день рождения?
— Ты живешь в моей сети вторые сутки и только сейчас заметила? — Серёжа картинно развел руками.
— Я анализирую только важные сигналы, — отрезала она. — Праздники в этот список не входят. Но… поздравляю, Теодор. Возможно, когда-нибудь мы это даже отпразднуем.
— Я не праздную, — негромко ответил Теодор, проверяя замки на походной куртке. — В Церисии поздравят. И хватит об этом.
Разговор заглох сам собой. Серёжа легко закинул тяжелый баул на плечо, защелкнул нагрудный ремень и на секунду замер, прислушиваясь к чему-то своему.
— Ну что, прощаться будем? Великая легенда Лиении покидает этот грустный город.
— Давай без пафоса, Серёг, — Теодор несильно пихнул его локтем в бок.
— Никакой романтики в вас нет. Кизара, отключайся от местной сети. Хватит воровать у людей электричество.
— Я починила им грузовой лифт в левом крыле, — отозвалась она из кресла. — Он не работал с прошлого вторника. Считай это оплатой за аренду.
Проекция погасла мгновенно. Кресло опустело, и комната сразу показалась огромной и холодной, хотя Кизара не занимала физического пространства. Серёжа взял с тумбочки прозрачный радужный кристалл, спрятал его во внутренний карман куртки и аккуратно застегнул металлическую кнопку.
Внизу стояла глухая уличная темень. Приземистый серый автомобиль без номеров ждал у самого края тротуара. Глухо хлопнула крышка багажника. Серёжа отряхнул ладони от пыли, подошел к Теодору. Они постояли пару секунд молча, плечом к плечу.
— Через неделю на точке, друг, — тихо сказал Серёжа.
— Береги Кизару. И не доводи ее своими шутками.
Серёжа крепко хлопнул его по плечу, повернулся ко мне и протянул руку. Его ладонь была теплой и жесткой.
— Каркас в воде не топи. С нашими системами не спорь. И Теодора не отвлекай, он мне нужен с холодной головой.
— А почему он должен отвлекаться?
— Да так, — Серёжа хитро подмигнул. — Дружеский совет. Бывай, геолог.
Он уже открыл водительскую дверь, когда из его нагрудного кармана раздался негромкий, чуть хрипловатый голос Кизары:
— Вика.
Я сделала шаг вперед, наклоняясь к его куртке. Наверное, со стороны это выглядело дико: взрослая девушка шепчется с карманом кислотно-оранжевой куртки.
— В Церисии будет много белого камня, пафоса и древней архитектуры, — быстро проговорила Кизара. — Постарайся сделать так, чтобы он не превратился там в каменную статую окончательно. Ему вредно долго быть королем.
— Я попробую.
— И не принимай все это слишком близко к сердцу.
— Эй! — возмутился Серёжа, садясь в салон. — Мою куртку используют как вещательную платформу без лицензии. Все, прощания окончены, гений уезжает. Тео, не скучай.
Мотор беззвучно завелся. Машина мягко тронулась, аккуратно объехала глубокую лужу у подъезда и скрылась за углом серой девятиэтажки.
Я стояла совсем рядом с Теодором, почти касаясь его плеча. Дождь методично стучал по ржавому козырьку подъезда. Напротив, в тусклом свете уличного фонаря, женщина в накинутом на голову халате торопливо выбивала коврик. Где-то на верхних этажах глухо и надрывно работал перфоратор.
Я скосила глаза. Парень рядом со мной провожал взглядом пустую дорогу. Из его мира здесь не осталось ничего, кроме меня.
— Ну что, — Теодор повернулся ко мне, и на его лице появилось то самое спокойное, упрямое выражение, с которым идут до конца. — Едем вниз.