Переменная Моу Вань.

       Глава 1. Лифт на поверхность.
       Глава 1. Марас. Выход.
       Я сказал себе, что это инспекция маршрутов.
       Формально так и было. Старый выход через заброшенную шёлковую фабрику требовал проверки: поверхностные кварталы вокруг менялись быстрее, чем хотелось бы. Люди наверху обожали перестраивать, сдавать в аренду и заваливать всё вокруг мусором, камерами и велосипедами. В хаосе проще всего спрятать то, что не должно быть найдено.
       Я стоял перед голограммой Пекина. Над чёрным столом вращались улицы, транспортные узлы, людские потоки. Город выглядел терпимо, пока оставался схемой. Стоило оживить данные, как появлялись люди с их привычкой портить даже самые простые системы.
       Я увеличил район фабрики. Этот выход не был главным, и именно поэтому я его любил. В южном крыле фабрики кто-то мастерил мебель, во дворе гнили грузовики: идеальный бытовой беспорядок. Никому не придёт в голову искать под грудой старой ткани вход в Марас.
       Я провёл пальцами по воздуху, намечая путь до парка. Боковой переулок, лавки, переход, улица с велосипедной полосой… Маршрут действительно стоило проверить. Отличное и правдивое объяснение.
       Парк был старым. Я помнил его ещё до того, как Учитель вытащил меня из хаоса поверхности и сделал правителем. Я помнил двор, запах жареного теста и стариков, которые часами двигали камни на доске го. Иногда мне казалось, что Учитель спас меня, а иногда, что просто отрезал от прошлого, не спросив разрешения. Он называл это выбором.
       Я тогда был слишком мал, чтобы понять, что выбор иногда делают за тебя.
       Эти мысли не годились для правителя.
       Я закрыл карту и оставил им единственное допустимое название: служебная проверка.
       В зале, как всегда, было тихо. Никто не хлопал дверями, не кричал, не пялился в планшет. Марас не пытался казаться живым, он был точным. И за это я его ценил.
       Свет в стенах менялся по расписанию, двери открывались за полсекунды до касания, шаги гасли в покрытии пола. Даже воздух здесь двигался правильно: без сквозняков, запахов и чужого дыхания у плеча.
       Я посмотрел на отражение в панели. Семнадцать лет. Короткая стрижка, простая одежда. Я должен был выглядеть как обычный парень, но заурядность мне давалась с трудом. Я держался слишком прямо, а взгляд выдавал человека, который уже нашёл ошибку в комнате, в которую только что вошёл.
       Впрочем, я её обычно и находил.
       У выхода меня ждал Чорос. Он не пытался лезть с советами и не изображал преданность. За это я его держал на этой должности.
       — Выход готов, Ваше Величество, — он склонил голову.
       — Маскировка?
       — Работает. Для поверхностных камер наша зона как закрытая часть здания.
       — Активность?
       — Стандарт. Доставщики, курьеры, случайные прохожие. Никто не задерживается у двери.
       Вот это был доклад. Коротко, по существу, без попыток превратить мою прогулку в историческое событие.
       — Хорошо.
       Чорос отступил, не стал задавать глупые уточнения. Умный Цер. Он знал: если Ли Вэй решил идти на поверхность, лучше не задавать лишних вопросов.
       Я пошёл к лифту. Впереди меня ждал Пекин. Влажный, шумный и до уныния знакомый.
       Пока кабина ползла вверх, я пытался выкинуть из головы лишнее. Скучать по Пекину? Глупо. Тосковать по шуму, пыли и чужой суете? Слабость, на которую у меня не было времени. Но память упряма. Стоило увидеть на карте знакомый район, как перед глазами всплыли красные фонари, влажный воздух и старики в парке, двигающие камни по доске так, будто у них в запасе была вечность. В детстве я любил за ними наблюдать. В го не было суеты, только терпение и умение загнать противника в ловушку, которую он сам же и построил.
       Лифт остановился. Двери бесшумно разъехались, выпуская в тёмный коридор фабрики. Пахнуло пылью, деревом и жареным маслом. Запах был настолько знакомым, что меня передернуло.
       Скрытая дверь за спиной слилась со стеной. Снаружи это место было неприметно: облупленная краска, ржавый щиток и пара коробок с хламом. Идеально. Хорошая маскировка не должна впечатлять. Она должна вызывать желание пройти мимо.
       Я вышел в переулок. Пекин ударил по восприятию: гул машин, звонки велосипедов, навязчивый бит из лавки с едой. В воздухе мешались лапша, гарь и мокрая листва. Рекламный экран на углу мигал с агрессивной яркостью, а прохожие сновали туда-сюда, будто каждый из них был центром мироздания.
       Поправив воротник, я направился к парку. Всё ещё убеждая себя, что это просто проверка маршрута.
       Глава 2. Камни.
       Город не замолкал даже на перекрёстках. Казалось, каждый гудок и каждый экран пытались доказать, что имеют право на существование.
       На светофоре мужчина, не отрываясь от телефона, шагнул на проезжую часть на красный. Женщина с пакетом овощей молча схватила его за рукав и дёрнула назад, как будто поправляла плохо закрытую дверь. Он пробормотал извинение, даже не подняв глаз.
       На поверхности жизнь часто держалась не на правилах, а на случайной чужой руке.
       Я поймал себя на том, что узнаю этот перекрёсток. Не по картам Мараса, а по детским воспоминаниям. Когда-то здесь продавали лепёшки, и я считал трещины в плитах, пока отец покупал чай. Я не помнил лица продавца. Зато помнил, что отец всегда брал две лепёшки, хотя говорил, что не голоден.
       Лавки сменились, вывески стали ярче, но изгиб улицы остался прежним. Я не скучал. Скучать по давкам и хаосу было глупо. Но память, как всегда, не спросила моего мнения.
       Я перешёл дорогу на зелёный, проигнорировав толпу, которая считала правила чем-то вроде совета, а не закона. Дальше улица вела к парку. У входа девица за стойкой наливала чай, не отрываясь от видео в телефоне. Очередь терпеливо ждала, не выказывая ни капли возмущения.
       В парке стало тише. Дорожки блестели от влаги, в лужах отражались фонари. Подростки спорили у турников, собака с философским видом игнорировала попытки хозяина заставить её прыгать через палку.
       Я шёл по аллее, осматривая входы и выходы, пока не наткнулся на каменные столики.
Здесь играли в го.
       Двое стариков. Один сухой, жилистый, с руками человека, который привык ждать. Второй сонный, расслабленный, с видом игрока, которому партия давно наскучила.
       Позиция на доске была любопытной. Белые давили справа, уверенно забирая территорию. Чёрные выглядели слабее, но их связка в центре была подозрительно аккуратной. Я остановился, прикидывая варианты.
       Очевидный ход: укрепить центр. Или можно было уйти в нижнюю часть, это безопасно, но скучно. Третий вариант был рискованным. Удар в верхний левый угол, чтобы вырвать темп там, где белые считали позицию закрытой.
       Я не сразу подобрал лучший вариант. Старик за чёрных выглядел вялым, но его камни говорили обратное. Он мог притворяться слабым, но это была иллюзия. В этом вся суть игры: побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто лучше скрывает свои намерения.
       Рядом кто-то остановился. Я не повернул головы, но почувствовал: смотрели не на доску, а на игроков. Необычно. Большинство здесь либо делают вид, что понимают игру, либо откровенно скучают.
       — Он ударит слева сверху, — бросила девушка.
       Я повернул голову. Она была моего возраста: небрежный пучок, потёртые кеды, взгляд прямой и какой-то спокойный.
       — Почему? — спросил я.
       Она кивнула на сонного старика:
       — Он перестал дуть на чай. Когда он защищается, тянет время: пьёт, поправляет рукав, глазеет по сторонам. А когда собирается сделать гадость, забывает обо всём.
       Старик взял камень. Пальцы стали точными, движения резкими. Он не посмотрел на чашку, не откинулся на спинку. Камень лёг в верхний левый угол.
       Наблюдатели зашумели. Игрок белыми замер, впервые потеряв уверенность. Девушка не улыбнулась, не стала хвастаться. Просто сунула руки в карманы, будто предсказала погоду.
       — Играешь? — спросил я.
       — Плохо.
       — Но комментируешь так, будто ты гроссмейстер.
       — Я не комментирую игру. Я читаю человека.
       — В го важна позиция.
       — А камни сами на доску прыгают?
       Я посмотрел на неё внимательнее. Вопрос был почти детский, но попал точно в цель. Я привык считать игрока лишь придатком к стратегии.
       — Один ход ничего не означает, — отрезал я.
       — Если хочешь, считай так. Тебе от этого станет легче?
       Она спросила это без насмешки, просто констатировала факт, и это лишило меня возможности ответить колкостью. Я снова уставился на доску. Чёрные получили пространство. Партия перестала быть простой. Она смотрела на старика, а я на камни. В этом была разница, и она мне не нравилась.
       — Часто здесь бываешь? — спросил я.
       — Иногда, после занятий. Тут тихо.
       Я оглянулся: мимо пронёсся велосипедист, подросток заржал в телефон, где-то разрыдался ребёнок.
       — У нас разные представления о тишине.
       — Ты из тех, кого бесит даже чужое дыхание?
       — Только если оно громкое и бессмысленное.
       Она усмехнулась:
       — Понятно. Значит, всё подряд.
       Она не уходила, хотя мой тон явно намекал: не лезь. Она просто приняла это как данность.
       — Ты выглядишь так, будто заранее устал от всего мира, — заметила она.
       — Наблюдательность не даёт права делать выводы обо мне.
       — Это не вывод. Просто наблюдение.
       — Поверхностные наблюдения часто ошибочны.
       — Твои попытки выглядеть ледяной статуей не поверхностны.
       Мне захотелось уйти. Не из-за её дерзости. Просто она говорила так спокойно, будто не пыталась победить в споре, а просто отмечала очевидное.
       — Ты слишком смело разговариваешь с незнакомцами, — бросил я.
       — А ты слишком официален для парня, который торчит в парке, наблюдая за дедушками.
       Я промолчал. Она попала слишком близко.
       Игра продолжалась. Сонный старик при опасности начал прижимать большой палец к краю чаши. Его противник, предвкушая победу, заметно расслабился. Девушка заметила это раньше меня.
       — Сейчас ошибётся, — шепнула она.
       — Белые?
       — Угу. Хочет вернуть уверенность быстрым ходом.
       — На доске нет хорошего хода.
       — Вот именно.
       Игрок белыми рванул камень на поле. Выглядело активно, даже агрессивно, но оставило дыру в центре. Чёрные мгновенно связали группу.
       Я нахмурился. Она тут же поймала мой взгляд.
       — Как тебя зовут? — спросила она.
       — Зачем ты спрашиваешь?
       — Чтобы не называть тебя «парень с мрачным лицом».
       — Ненужная радость выглядит глупо.
       — Видишь? Вот поэтому имя пригодится.
       Я мог промолчать. Это было бы безопаснее. Но имя ничего не значило, а для неё я всё равно оставался случайным прохожим, а не правителем Мараса.
       — Ли Вэй, — сказал я.
       — Моу Вань.
       Она произнесла это легко и снова уткнулась в партию. Странно: в Марасе моё имя произносили с весом, как закон или приказ. Здесь оно просто зависло в воздухе между стаканчиками чая и стуком камней. Лишнее ощущение. Не опасное, но неуместное.
       — Учишься где-то рядом? — спросил я, сам не понимая, зачем продолжаю.
       — Недалеко. Прихожу сюда после пар. Здесь можно молчать, и никто не спросит почему.
       — А сейчас ты почему-то не молчишь.
       — Ты стоял с таким видом, будто хозяин всего парка. Стало любопытно.
       — Я не хозяин. Хотя некоторые участки я бы заменил.
       — Опять ты за своё. Ты правда не умеешь просто смотреть?
       — Умею. Когда смотреть есть на что.
       Она кивнула на стариков:
       — Есть.
       Спорить стало сложнее. Она не доказывала ценность «обычной жизни». Просто указала на вещи, которые существовали независимо от моего мнения. И это задело сильнее, чем её прежние колкости.
       — Ты хорошо читаешь людей, — признал я.
       — Не всех. Просто многие думают, что умеют прятаться лучше, чем есть на самом деле.
       — И я?
       — Ты особенно.
       Я медленно повернул к ней голову.
       — Осторожнее со словами.
       Она не отступила. Даже не моргнула.
       — Ты не похож на того, кому всё равно, — сказала она.
       — Ошибаешься.
       — Возможно. Но ты слишком внимательно смотришь на вещи.
       Внутри поднялось привычное раздражение. Обычно оно помогало мгновенно поставить собеседника на место. Я знал десятки способов сделать разговор невыносимым, не повышая голоса. Но сейчас все они казались грубыми. Не потому, что мне было её жаль. Просто она попала в цель, и ответить ядом означало бы признать поражение.
       Я мог уйти. Развернуться и оставить Моу Вань среди её стариков, чая и самоуверенных выводов. У меня были дела, маршрут, Марас: место, где люди не лезли в чужую голову, стоя в парке.
       Но я остался. Не из интереса, конечно. Просто хотел понять, почему она решила, что имеет право так со мной разговаривать.
       — Считаешь себя экспертом по людям? — спросил я.
       — Нет. Люди слишком часто меняются, чтобы их можно было изучить.
       — Удобный ответ.
       — Нормальный. Удобнее было бы напустить тумана и сказать, что я всё понимаю.
       В этот момент тишину парка разорвал смех. Я повернул голову: к столикам приближалась четвёрка парней. Шли широко, толкая друг друга, один уже снимал всё на телефон, второй демонстративно пил из банки. Четвёртый молчал, но именно он смотрел на стариков с тем самым неприятным интересом, который ни с чем не перепутаешь.
       Моу Вань тоже посмотрела туда. Лицо её стало спокойным, но взгляд стал холодным.
       — Знаешь их? — спросил я.
       — Нет.
       — Тогда не вмешивайся.
       Она посмотрела на стариков.
       — Один раз я уже не вмешалась.

       Глава 3. Хулиганы.
       Четверо парней подошли к столику так, будто парк принадлежал им по праву сильного. Им не нужна была власть: хватало чужого спокойствия, которое можно было разбить ради пяти минут дешёвого веселья.
       Старики не шелохнулись. Игрок белыми замер с камнем в пальцах, стараясь сохранить лицо. «Сонный» старик даже не поднял головы. Он уже понял, что партия закончилась не на доске.
       — Вы серьёзно? — один из парней наклонился над столом, демонстративно изучая поле. — Тут же ничего не происходит.
       Его дружок тут же включил камеру на телефоне:
       — Снимай, снимай. Дедули решают судьбу мира камушками.
       Третий взял белый камень из чаши, покрутил в пальцах и швырнул обратно. Щелчок был слишком резким для тишины парка. Наблюдатель в серой куртке сделал шаг вперёд, но тут же замер, встретившись взглядом с четвёртым хулиганом. В этом взгляде не было силы. Только готовность сделать гадость, если кто-то даст повод.
       Я видел это много раз. Шум, смех, проверка границ. Свидетели опускают глаза, включают запись или ускоряют шаг. Я насчитал минимум три телефона. Один снимал стариков, второй — Моу Вань, третий держали низко, но угол был хуже остальных: он брал моё лицо.
       Никто не хочет вмешиваться, пока неприятность не коснётся их лично. «Поверхность», — подумал я. Четверо идиотов, пара стариков и толпа трусов, среди которых никто не нашёл в себе сил сказать простое «хватит».
       Вмешаться? Технически это заняло бы пару секунд.
       Но потом были бы полиция, камеры, база лиц, вопросы о подготовке, которой у обычного парня быть не должно. Один неверный удар мог оставить след не на теле противника, а в системе.
       Ради чего? Ради пары стариков, которые через час забудут об этом, и четверо кретинов, которые завтра найдут другой столик?
       — А если я сюда поставлю? Я выиграл? — парень ткнул пальцем в доску, сдвигая камни.
       — Не трогай, — тихо сказал игрок белыми.
       — Что? — парень наклонился к самому его лицу. — Громче, дед. Я не слышу, когда шепчет древность.
       Смех стал громче.
       Моу Вань стояла рядом. Я заметил, как она сжала ремень сумки, и понял, что она сейчас сделает, раньше, чем она открыла рот.
       — Эй.
       Она сказала это негромко, но так, что ближайшие всё равно обернулись.
       — Оставьте их.
       Игрок белыми опустил глаза. Сонный старик, наоборот, поднял голову и посмотрел на неё так, будто хотел запомнить.
       Внимание людей стянулось к нам. Парень с телефоном крутанулся на месте:
       — А ты кто такая?
       — Человек, которому надоело смотреть, как вы занимаетесь ерундой.
       Замечательно. Она выбрала самый быстрый путь к неприятностям. Я посмотрел на неё. Никаких театральных поз, никакой жажды внимания. Ей просто было противно. И это делало ситуацию опасной.
       Парень с банкой в руке нагло улыбнулся.
       — Тебе надоело? Бедная. Может, тогда отвернёшься?
       — Могу, — ответила Моу Вань. — Но вы всё равно останетесь парнями, которые пристают к старикам в парке. Тут проблема не в моём зрении.
       Кто-то из прохожих буркнул «не надо», но никто не сдвинулся с места. Парень с телефоном навёл камеру на неё:
       — Повтори. Для видео.
       — Удали, — сказала она.
       — А то что?
       Третий, самый широкий, шагнул сбоку и вцепился в ремень её сумки.
       — Пойдём, зануда. Объяснишь нам, как «не заниматься ерундой».
       Я мог не реагировать. Формально это был не мой конфликт. Но когда Широкий дёрнул её к себе, и она чуть не ударилась о столик, все разумные доводы разом испарились.
       Я сделал шаг вперёд.
       — Убери руку.
       Он не сразу понял. Пришлось повторить взглядом.
       — Что? — он усмехнулся.
       — Руку убери, — сказал я. — Пока она ещё сгибается.
       Моу Вань посмотрела на меня. В её глазах читалось облегчение, смешанное с досадой: «Я же тебя не просила». Удивительное умение находить повод для критики даже в собственном спасении.
       Широкий отпустил сумку и развернулся ко мне.
       — Ты её парень?
       — Нет.
       — Тогда вали.
       — Неудачный выбор слов.
       Я мог закончить всё намного быстрее.
       Но вокруг были телефоны, а значит, пришлось выбрать движения грубее, медленнее и правдоподобнее.
       Первым рванул тот, что с банкой. Он замахнулся широко, от плеча. Красиво, если бы мы снимали дешёвое кино. Я шагнул в сторону и ударил под рёбра. Он сложился мгновенно, с удивлённым звуком.
       Второй оказался быстрее. Полез сбоку, рассчитывая задавить массой. Я позволил ему поверить, что он успевает, а в последний момент ушёл назад, поймал запястье и ударил стопой по колену. Он вскрикнул и врезался бедром в столик. Доска дрогнула, камни подпрыгнули, но старик с чёрными успел придержать край. Даже в такой момент спасал партию.
       Широкий понял, что план провалился, и снова схватил Моу Вань за плечо. Люди с узким кругозором всегда выбирают очевидные пути.
       Я оказался рядом быстрее, чем он осознал. Удар в предплечье, в солнечное сплетение, локтем в челюсть. Он отлетел на дорожку, прижимая руку к груди. Удар вышел сильнее, чем требовалось. Не потому что я разозлился, просто угол был слишком удобным.
       Моу Вань отступила, потирая плечо. Она смотрела на меня так, будто собиралась одновременно поблагодарить и отчитать.
       Четвёртый, молчаливый, до этого момента стоял в стороне. Он не выглядел бойцом, и это стало моей ошибкой. Обученный противник понятен, а этот просто запаниковал. В его руке блеснул нож: дешёвый, складной, нелепый. Самое унизительное оружие в мире.
       Я двинулся к нему, чтобы выбить лезвие, но он ударил хаотично, из чистого страха. Траектория была настолько нелепой, что я не поверил в неё до последнего момента.
       Я уже видел нож. Уже понимал, куда пойдёт рука.
       За спиной Моу Вань резко вдохнула.
       Доли секунды хватило, чтобы я посмотрел не туда.
       Лезвие полоснуло по боку. Я ударил его по запястью, нож звякнул о плитку, но парень уже бежал. Не к выходу, а просто куда глаза глядят, толкая прохожих и едва не падая на ровном месте.
       Я мог догнать его. Но вокруг уже собирались люди, а у моих ног копошились трое, которым сегодня хватило.
       Первым пришло не чувство боли, а злость. Меня задел не мастер и не воин. Испуганный идиот с дешёвым ножом. Вот что в поверхности было особенно мерзко: она умела унижать случайностью.
       — Ты ранен, — констатировала Моу Вань.
       Я глянул на куртку: тёмная ткань скрывала кровь, но на рубашке расползалось красное пятно. Несколько капель уже упали на дорожку.
       — Ничего серьёзного.
       — У тебя кровь на рубашке.
       — Я заметил.
       Старики поднялись. Игрок белыми начал что-то лепетать: благодарности, извинения, шум какой-то. Наблюдатели зашептались, кто-то потянулся за телефоном, чтобы вызвать полицию. Как всегда, смелость прибыла с опозданием.
       — Не нужно полиции, — бросил я, чтобы слышала только Моу Вань.
       — Почему? Это нападение.
       — Они убежали. Оставшиеся трое не вернутся.
       — Ты собирался просто уйти?
       — Да.
       — Ты ненормальный?
       Вопрос прозвучал так искренне, что я почти оценил.
       — Это поверхностный порез.
       Она коротко, без тени веселья рассмеялась.
       — О, прости. Если слово «поверхностный» делает кровь менее настоящей, тогда конечно.
       — Мне не нужна помощь.
       — Отлично. Тогда сиди тихо и делай вид, что это не помощь.
       Она потянула меня за рукав к скамейке. Я мог легко её остановить, мог развернуться и уйти, но почему-то подчинился. Каждый шаг отдавался пульсацией в боку, и это раздражало сильнее, чем сама рана. Больше всего злило, что она командовала мной так, будто имела на это полное право.
       Скамейка стояла в тени. Моу Вань бросила сумку и начала рыться внутри. Движения у неё были быстрые, без суеты. Платок, вода, салфетки. Подготовленный человек. Или тот, кто слишком часто видел в мире глупость.
       — Куртку расстегни, — скомандовала она.
       — Ты всегда раздаёшь приказы незнакомцам?
       — Только тем, кто истекает кровью и спорит с очевидным.
       — Я не истекаю кровью.
       — Сейчас проверим, насколько ты умеешь быть язвительным без сознания.
       Я расстегнул куртку. Рана ниже рёбер была неприятной, но не смертельной. В Марасе медицинский модуль закрыл бы её за пару минут. Здесь всё было грязнее, медленнее и почему-то требовало участия девчонки, которая считала себя вправе на меня сердиться.
       Она промокнула кровь. Я не дёрнулся, хотя салфетка коснулась раны резко. Она нахмурилась:
       — Больно?
       — Терпимо.
       — Это не ответ.
       — Это самый точный ответ, который ты получишь.
       Она сжала губы и приложила сложенный платок к ране.
       — Держи.
       Я прижал ткань рукой. Моу Вань сняла с шеи тонкий шарф, чтобы закрепить перевязку. Она наклонилась ближе, и я уловил запах дождя от её волос и слабый чайный аромат. Лишнее наблюдение. Совершенно бесполезное.
       — Узел слабый, — сказал я, когда она затянула ткань вокруг моей талии.
       — Я не медсестра.
       — Это заметно.
       Она подняла на меня глаза:
       — Хочешь, развяжу, и ты истечёшь кровью более профессионально?
       Я едва не улыбнулся. Это было бы совсем уже не к месту.
       — Оставь как есть, — сказал я.
       — Какая честь.
       Она села рядом, не слишком близко, и уставилась на дорожку. Вдалеке трое хулиганов, прихрамывая, исчезали в темноте под аккомпанемент недовольных криков прохожих. Один из стариков методично собирал камни с доски. Партия была испорчена, но доска уцелела.
       Странно, но это меня успокоило.
       — Мог бы вызвать полицию, — сказала Моу Вань.
       — В этом нет смысла.
       — А ломать троих за минуту есть смысл?
       — Они начали первыми.
       — Ты говоришь так, будто это шахматы.
       — Го, — поправил я. — В шахматах слишком много внимания фигурам. Здесь важнее давление и территория.
       Она фыркнула:
       — Ты невозможен.
       — Часто слышу это от тех, кому нечего возразить.
       Она больше не улыбалась, и в её глазах появилась холодная злость.
       — Ты смотришь на всех сверху вниз, — резюмировала она.
       — Может, они просто стоят слишком низко.
       — Вот именно. Ты даже сейчас не можешь признать, что тебе было не всё равно.
       — Это неправда.
       — Ты вмешался из-за меня.
       — Не льсти себе.
       — А ты не прячься.
       Она сказала это тихо, без прежней колкости. Я мог бы ответить язвительно, мог бы напомнить, что она сама создала эту проблему своим вмешательством, или заявить, что защищал порядок, а не её. Но всё это прозвучало бы как оправдание, а я не оправдываюсь.
       — Ты не плохой, — мягко добавила она. — Просто корчишь из себя такого.
       — Ты меня не знаешь.
       — Да. Но ты и сам себя не очень-то знаешь.
       Я хотел возразить, но понял, что не знаю, с чего начать.
В парке стало привычно: шаги, сигналы машин, стук камней в чашу. Мир возвращался в привычный ритм. Моу Вань поднялась первой.
       — Нужно обработать нормально. Рядом аптека, я куплю пластырь и антисептик.
       — Не нужно.
       — Ли Вэй.
       Она произнесла моё имя так, будто это был приказ. В Марасе моё имя звучало как титул: с весом и опаской. Здесь же оно прозвучало с раздражённой заботой.
       — Я сам, — сказал я.
       — Где?
       — Дома.
       — Ты живёшь далеко?
       — Достаточно близко.
       Она на секунду прикрыла глаза, собирая остатки терпения.
       — Ты когда-нибудь принимаешь благодарность?
       — Если она сформулирована чётко.
       — Ладно. Спасибо, что вмешался. Спасибо, что не дал им меня тронуть. Спасибо, что получил ножом, хотя мог уйти. Достаточно чётко?
       Я посмотрел на неё. Она больше не спорила, просто ждала ответа.
       — Достаточно, — сказал я. — Пожалуйста.
       Она кивнула, приняв это как маленькую победу. Я отвернулся к дорожке, стараясь не показать, как пульсирует рана. Вечер был испорчен, маршрут сорван, а рядом сидела девушка, которая за один разговор умудрилась раздражить меня сильнее, чем Теодор за месяц.
       И всё же я не вставал. Это было самым неприятным.
       Глава 4. Возвращение.
       Старики у столика наконец собрали камни. Партия была испорчена, но никто из них не спешил уходить.
       Я поднялся осторожнее, чем хотелось бы. Рана тянула при движении. Раздражала не боль, а сам факт следа: вечер оставил его на мне из-за человека, который даже драться не умел.
       Моу Вань сразу заметила, как я изменил положение корпуса, но, к счастью, не стала снова командовать. Только протянула мне куртку, которую я снял во время перевязки.
       — Если станет хуже, иди к врачу, — сказала она.
       — Не станет.
       — Ты не можешь это знать.
       — Могу.
       Моу Вань усмехнулась, но на этот раз без прежней остроты. После драки между нами что-то изменилось. Не стало мягче. Скорее, разговор перестал быть игрой, где каждый проверяет другого на прочность. Она всё ещё видела слишком много, а я всё ещё находил это невыносимым, но теперь её присутствие не казалось случайной помехой маршрута.
       Что было, откровенно говоря, хуже.
       — Ты уйдёшь один? — спросила она.
       — Я пришёл один.
       — Это не ответ.
       — Это объяснение.
       Она покачала головой, поправила ремень сумки и вдруг стала серьёзнее. Такой она была у доски, когда смотрела не на камни, а на руки старика.
       — Ли Вэй, — сказала она, и снова моё имя прозвучало странно. Без титула, без осторожности, без подчинения. Просто имя. — Ты правда никому не позвонишь?
       Я чуть не ответил привычно: «Мне некому звонить». Это было бы неправдой. В Марасе было достаточно людей, которые явились бы по первому приказу, подняли бы меня на медицинский уровень, обработали рану и потом ещё неделю молча делали вид, что не считают мой выход на поверхность неудачным решением.
       Но она спрашивала не об этом.
       — Позвоню, если понадобится, — сказал я.
       — То есть не позвонишь.
       — Схватываешь на лету.
       — А ты слишком медленно признаёшь очевидное.
       Я посмотрел в сторону аллеи. За деревьями светились красные фонари у входа, влажный воздух становился прохладнее. Люди обсуждали драку всё тише. Двое всё ещё смотрели в телефоны. Один увеличивал запись пальцами. Я запомнил их лица. На всякий случай. Те, кто снимал происходящее, уже, вероятно, отправляли видео друзьям, добавляя к нему глупые подписи. Завтра все забудут, кто с кем дрался и почему. Послезавтра на этом же месте снова будут играть в го.
       Поверхность быстро проглатывала события. Даже неприятные.
       — Тебе лучше уйти, — сказал я. — Те трое могут вернуться с друзьями.
       — А тебе?
       — Мне тоже лучше уйти.
       Она улыбнулась. Не ярко, не специально. Просто на секунду. И я почему-то запомнил именно это, хотя вокруг было достаточно более важных деталей: маршрут, свидетели, камеры, кровь на рубашке, испорченная партия, убежавший с ножом идиот.
       Мы пошли к выходу из парка вместе. Я держался чуть левее, чтобы не задевать бок, она шла рядом, делая вид, что не замечает моей хромоты. На дорожке мальчик снова мучил собаку палкой. Впервые за вечер я одобрил поверхностное животное, которое просто отказалось подчиняться.
       У ворот Моу Вань остановилась. Я посмотрел на неё. Она не пыталась казаться эффектной. Просто улыбнулась.
       — Завтра будешь здесь?
       — Зачем?
       — Чтобы убедиться, что я опять неправильно тебя читаю.
       — Ты правда считаешь, что мне больше нечем заняться?
       — Нет. Я считаю, что ты всё равно придёшь.
       Я мог ответить, что у меня есть дела поважнее, чем тратить время на девчонку, которая видит людей насквозь. Это было бы правдой. Но вместо этого я спросил:
       — Во сколько?
       Вопрос прозвучал слишком быстро.
       Она не стала торжествовать. Просто кивнула, будто знала ответ заранее.
       — После занятий. В шестнадцать ноль-ноль.
       — Не делай преждевременных выводов.
       — Уже сделала.
       Она развернулась и пошла к остановке. Оглянулась только раз, через плечо.
       — И обработай рану нормально, «правитель точности».
       Я замер. Она бросила это легко, как шутку, не вкладывая смысла. Просто подколола за мой тон. Но на секунду мне захотелось проверить, не сболтнул ли я чего лишнего. Нет, она просто угадала интонацию.
       Нестерпимая девчонка.
       Я мог отменить встречу. Не прийти. Вычеркнуть это из графика как ошибку. Но сама мысль об этом почему-то показалась неприятной.
       Я дождался, пока она растворится в толпе, и направился к фабрике. Рана ныла, Пекин гудел, как ни в чём не бывало. Я должен был испытывать облегчение, предвкушая тишину Мараса, но вместо этого ловил себя на том, что прокручиваю в голове её слова.
       Очень неудачный вечер.
       Внутри фабрики пахло пылью и старыми тряпками. Я вошёл в лифт, и когда двери закрылись, шум города оборвался. Обычно этот момент приносил покой.
       Сегодня тишина показалась не победой над хаосом, а пустотой.
       Лифт спускался мягко. Марас возвращался постепенно: сначала исчез шум, потом влажность, потом само движение стало почти незаметным. Идеально. Как и должно быть.
       И всё же в ушах стоял её голос: «Ты не плохой. Просто корчишь из себя такого».
       Удобно было бы счесть это наглостью. Ещё удобнее — глупостью. Но проблема была в том, что она слишком часто попадала в цель.
       Двери открылись в чистый коридор. Здесь не было криков, красных фонарей и людей, которые хватают стариков за доску. Только прямые линии, тишина и порядок. Моя страна встретила меня готовностью подчиниться любому приказу.
       Обычно это успокаивало. Но сегодня раздражало.
       У медицинского модуля я снял рубашку и позволил сканеру обработать бок. Система вывела на панель параметры раны, глубину, уровень загрязнения. Сухо, точно, полезно. Наконец-то кто-то разговаривал со мной на нормальном языке.
       Модуль нанёс регенерирующий слой и закрепил биоповязку. Он не задавал лишних вопросов. Не хмурился, не называл меня ненормальным. Не пах дождём и чаем.
       Боль ушла почти сразу, оставив только тупую злость. На идиота с ножом. На поверхность. И на Моу Вань, которая почему-то решила, что имеет право смотреть на меня как на открытую книгу.
       В кабинете загорелись панели. На центральном экране всё ещё висела карта Пекина. Я смотрел на неё дольше, чем требовалось для оценки маршрута.
       Моу Вань была случайностью. Случайности не имеют значения, если не повторяются. Проблема была в том, что я сам назначил новую встречу.
       Я открыл личный журнал на планшете. Обычно записи здесь были короткими: маршрут, риск, решение. Никаких лишних слов. Я вывел новую строку и замер.
       «Моу Вань. Повторная встреча. Проверить её наблюдательность».
       Выглядело правильно. В этой фразе была цель, которую можно контролировать. Я смотрел на неё несколько секунд, потом начал стирать. Сначала последнее слово. Потом второе предложение. Потом всё целиком.
       Пальцы зависли над планшетом.
       Это было глупо. У меня были дела, Марас, Учитель, десятки реальных проблем. Я не должен был тратить время на девчонку с поверхности, которая спорила с хулиганами и перевязывала раны так, что узел приходилось переделывать.
       Я набрал снова:
       Моу Вань.
       Пауза затянулась. Я добавил:
       Надо бы встретиться снова.
       Я нахмурился. «Надо бы» звучало расплывчато. Почти как желание. Именно поэтому я не стал стирать.
       Следом появилась третья строка:
       Не знаю почему.
       Необычно для правителя Мараса: записывать «не знаю» без плана действий. Я всё равно добавил последнюю строку:
       Но хочу.
       Я долго смотрел на эти четыре предложения. Потом выключил планшет.
       В Марасе снова стало тихо. Только теперь в этой тишине я почему-то слышал её смех.