В лапах сектантов.

       Глава 1. Лифт на поверхность.
       Лиения отпускала меня наверх неохотно.
       Я, конечно, понимал, что Лиения не живая в прямом смысле. Живыми бывают люди, кошки, вредные учителя математики и правители государств, у которых самомнение занимает больше места, чем армия. Но когда ты с десяти лет живёшь среди чёрных зеркальных башен, неоновых трасс, биолюминесцентных садов и дверей, которые открываются раньше, чем ты успеваешь вспомнить, куда шёл, поневоле начинаешь подозревать: страна тебя знает. Причём слишком хорошо.
       В тот вечер я как раз собирался сделать нечто обычное: навестить родителей.
       Нет, звучало это, конечно, невинно, даже трогательно. Обычный подросток идёт домой, к маме с папой, вероятно, чтобы поесть чего-нибудь нормального, выслушать пару вопросов про то, как дела, и сделать вид, что его жизнь не состоит из заседаний, секретных лабораторий, военных разработок и попыток не поссориться с другими правителями Церов.
       Но вся прелесть была в слове «обычный».
       Со мной оно уже четыре года как не дружило.
       Я шёл по верхнему ярусу Лиении, засунув руки в карманы обычной тёмной куртки, купленной на поверхности. Без защитного слоя, без встроенных датчиков, без тонкой лиенийской ткани, которая могла бы выдержать то, от чего обычная куртка просто решила бы умереть красиво и хлопьями. На мне были джинсы, кроссовки и выражение лица человека, который не совершает ничего подозрительного, а значит, почти наверняка совершает.
       Под ногами тянулась гладкая дорожка из чёрного материала, похожего на стекло, но не скользкого. В панорамном окне справа поднимались небоскрёбы Лиении: строгие, тёмные, с тонкими линиями света по рёбрам.
       Жизнь гудела вокруг, но не шумела. Это было важное отличие. Города на поверхности шумели так, словно постоянно ругались сами с собой: машины, голоса, тормоза, реклама, лай собак, чьи-то вечные разговоры по телефону. Лиения же гудела собранно и уверенно, как огромный механизм, который не сомневается в собственной гениальности. Впрочем, я тоже обычно не сомневался, поэтому мы со страной неплохо ладили.
       Дверь транспортной шахты открылась беззвучно, и я вошёл внутрь.
       Лифт на поверхность не был обычным подъёмником, где обязательно пахнет пылью, чьим-то парфюмом и лёгкой безысходностью, а кнопка «закрыть двери» существует исключительно для моральной поддержки. Лиенийский механизм был вертикальной капсулой из тёмного прозрачного материала, внутри которого мягко двигались линии света. Он не дрожал, не скрипел и не создавал ощущения, что его собирали люди, ненавидящие человечество.
       И всё же каждый раз, когда я поднимался наверх, у меня внутри появлялось странное чувство, будто я не просто еду из одного места в другое, а вылезаю из своей настоящей жизни в старую одежду, которая стала чуть мала, но всё ещё пахнет домом.
       Капсула начала подъём.
       За прозрачными стенами сначала скользнули нижние платформы, потом технические уровни, потом слои укреплённых пород, в которых прятались тоннели, коммуникации и системы защиты. Где-то внизу оставались лаборатории Лиении, залы управления, тренировочные комплексы, мои недописанные расчёты, которые я, конечно, назвал бы гениальными, если бы меня кто-то спросил, и куча людей, искренне надеющихся, что их правитель не вернётся с поверхности с новым приключением в зубах.
       Наивные прекрасные люди.
       Подъём занял несколько минут. Система глушения, маскировка, переход через внешнюю оболочку, короткая остановка. Гул Лиении ушёл вниз, а вместо него пришла тяжёлая тишина земли, корней и вечернего лесопарка.
       Старый дуб стоял на окраине Москвы так давно, что люди, наверное, успели придумать про него несколько глупых легенд. Огромный, перекрученный, с широкой корой, в которой естественные трещины идеально скрывали контуры входа. Днём мимо него проходили собачники, подростки, велосипедисты и редкие пенсионеры с палками для скандинавской ходьбы. Никто не знал, что внутри дерева находится один из самых аккуратно замаскированных выходов из Лиении.
       Лично я считал это вершиной вкуса.
       Если уж строить тайный лифт в подземную высокотехнологичную цивилизацию, то только в дубе. В железной будке было бы скучно. В канализационном люке — унизительно. В торговом центре — слишком много свидетелей и запаха попкорна. А дуб имел стиль. Молчал. Он выглядел так, будто видел татаро-монгольское иго, ремонт московских дорог и мои попытки не опоздать домой, поэтому его уже ничем нельзя было удивить.
       Дверь открылась внутри ствола, выпуская меня наружу через узкую щель между корнями. За спиной кора сомкнулась почти сразу, и дуб снова стал просто деревом, старым и немного мрачным, как директор школы после родительского собрания.
       Поверхность встретила меня влажным воздухом.
       После Лиении он всегда казался грубым и неотфильтрованным, будто кто-то смешал в одной невидимой кастрюле мокрые листья, бензин, далёкий дым, холодный асфальт, собачью шерсть и шаурму из ларька возле остановки. Самое обидное, что смесь работала. Не в смысле, что её хотелось съесть. Воздух был живой. Неровный, сырой, человеческий. Он не подстраивался под оптимальную влажность, не очищался до идеала и вообще не пытался быть полезным.
       Я застегнул куртку и двинулся по тропинке, ведущей через лесопарк к жилым кварталам. Небо над кронами было уже тёмно-синим, но не совсем ночным. Москва редко темнела по-настоящему: над ней всегда висело оранжевое свечение, отражённое от облаков, окон и дорог. В Лиении искусственный свет был красивее, точнее, чище, но на поверхности у света была одна важная особенность: он был настоящим.
       В этом было что-то глупое и симпатичное.
       Я шёл быстро: до дома родителей было не так близко, даже если срезать через лесопарк. В другой вечер я, может, выбрал бы освещённую дорогу, где больше людей, камер и скучной безопасности, но сегодня мне хотелось побыстрее добраться до кухни, где пахнет нормальной едой.
       Глава 2. Белые ленточки.
       Сначала лесопарк был обычным. Где-то далеко лаяла собака, по мокрой земле хрустели ветки, между стволами мелькали редкие фонари, а на дорожке поблёскивали лужи. Я прошёл мимо лавочки, на которой кто-то оставил пустой стаканчик из-под кофе, и подумал, что поверхность обладает удивительной способностью превращать любую территорию в доказательство существования людей. В Лиении мусор исчезал почти мгновенно, потому что системы обслуживания были вездесущи и занудны. Здесь же стаканчик лежал гордо, как памятник свободе личности и отсутствию ближайшей урны.
       Через несколько минут показалась развилка. Направо тропинка уходила к детской площадке, откуда днём доносились визги. Налево начиналась более тёмная часть лесопарка, с густыми кустами и кривыми деревьями. Именно туда мне и надо было, если я хотел выйти к своему старому району быстрее минут на десять.
       Чем глубже я заходил, тем меньше становилось городских звуков. Машины отступили куда-то за деревья, редкие голоса растворились в сыром воздухе, а тропинка стала уже. Ветки цеплялись за рукава, под ногами попадались корни, и я невольно вспомнил гладкие лиенийские переходы, где даже падать было почти невозможно, если только ты не решил доказать миру, что талантлив во всём.
       В какой-то момент мне стало смешно от самой ситуации.
       Вот он я, Серёжа Краснов, правитель самого технологичного государства Церов на Земле, человек, которому доверяют системы, способные управлять целыми городскими слоями, иду по московскому лесопарку, стараясь не наступить в грязь, потому что мама обязательно заметит и спросит, где меня носило.
       Я уже почти придумал достойное объяснение про героическое спасение белки, когда заметил свет.
       Сначала мне показалось, что это фонари у дальней дорожки. Такое бывало: в лесопарке были странные места, где освещение стояло не там, где нужно людям, а там, где, видимо, однажды победила муниципальная фантазия. Но этот свет был другим. Он не падал сверху, не дрожал между ветками, не тянулся привычными жёлтыми пятнами по асфальту. Он горел низко, ровно и слишком тепло, будто кто-то расставил несколько маленьких ламп вокруг чего-то в глубине деревьев.
       Я остановился.
       Ветер прошёл по кустам, и вместе с шелестом листьев до меня донёсся негромкий, мягкий, уверенный голос. Кто-то там не просто разговаривал, а выступал.
       Я прищурился, хотя это, конечно, не помогло, потому что глаза не превращаются в прибор ночного видения от одного лишь желания выглядеть загадочно. Между стволами мелькнуло что-то светлое. Потом ещё раз. Тонкая бледная полоска на ветке, завязанная узлом. Ленточка.
       Я сделал несколько шагов с тропинки и увидел вторую ленточку, потом третью. Они висели на нижних ветках, завязанные аккуратными узлами, слишком одинаковыми для случайной детской игры. В сумерках ткань казалась почти белой, но в тёплом свете ламп желтела, как старая бумага.
       Хм, странно. Нормальные люди вечером в лесопарке делают несколько вещей: гуляют с собакой, целуются на лавочке, бегают в спортивных штанах с выражением лица мучеников здорового образа жизни или пьют что-то подозрительное из пластиковых стаканчиков. Они не развешивают ленточки, не ставят лампы кругом и не говорят мягким голосом в темноте так, будто продают спасение души с рассрочкой на три месяца.
       Я мог бы пройти мимо. В конце концов, меня ждали родители, сырники, возможный чай и, если повезёт, несколько часов почти обычной жизни. А чужие странности на поверхности были не моей проблемой.
       Но я уже свернул с тропинки.
       Есть у меня один недостаток, который некоторые почему-то называют любопытством. На самом деле это благородное стремление убедиться, что мир без моего комментария не сойдёт окончательно с ума. Очень ответственная позиция, между прочим.
       Я двинулся между деревьями осторожнее, стараясь не хрустеть ветками, хотя в кроссовках по мокрой листве это получалось примерно так же незаметно, как если бы я вёл за собой духовой оркестр. Свет становился ярче, голоса отчётливее, и вскоре я увидел небольшую поляну. Там стояли люди.
       Не много, человек пятнадцать, может, двадцать. Среди них были взрослые, но больше всего — подростков. Они образовывали неровный круг, освещённый несколькими фонарями тёплого янтарного цвета. На земле внутри круга белела линия, похожая на мел или соль, а на деревьях вокруг висели те самые ленточки. У некоторых на груди поблёскивали круглые подвески: чёрная точка в золотом ободе.
       Глава 3. Наставник Марк.
       В центре стоял мужчина лет тридцати пяти. Куртка без логотипов, но из тех, по которым сразу видно: человек очень старался выглядеть просто и случайно потратил на это слишком много денег. Аккуратная борода, чистые ботинки, спокойное лицо. Он держался как психолог с YouTube-канала, который сначала говорит тебе «я тебя слышу», а потом почему-то решает за тебя, кто ты такой.
       Он говорил, и остальные слушали.
       — Сначала надо отбросить старое, чтобы родиться заново, — произнёс он так ласково, будто объяснял не опасную чушь, а рецепт пирога. — Ваше прошлое учило вас бояться. Родители хотели видеть удобных детей, школа создавала одинаковых учеников, друзья ценили прежнюю версию вас, которая не мешала им чувствовать себя сильнее. Но здесь, в Круге Нового Рассвета, мы не требуем от вас быть удобными. Мы помогаем вам услышать собственную душу.
       Я медленно выдохнул. Ну конечно, секта в лесопарке.
       Вечер обещал быть семейным, а стал образовательным. Я даже пожалел, что не взял с собой блокнот с названием «Как поверхность пытается удивить Серёжу Краснова и снова терпит поражение». Хотя, если честно, кое-что ей удалось.
       Один парень лет шестнадцати стоял у края поляны и держал в руках несколько телефонов. Рядом с ним была девушка постарше, которая тихо говорила что-то худенькому мальчишке, положив ладонь ему на плечо слишком уверенно, слишком хозяйски. У мальчишки был вид человека, которому только что объяснили, что его боль  это билет в нечто великое, и он изо всех сил пытался этому поверить.
       Мне резко расхотелось смеяться.
       Но не настолько, чтобы уйти.
       Я вышел из-за деревьев на край света, засунул руки в карманы и оглядел собравшихся с самым дружелюбным выражением лица, на которое был способен человек, обнаруживший в лесу нелицензированный филиал духовной канализации.
       — Простите, — сказал я достаточно громко, чтобы меня услышали все, — а это очередь на просветление или запись в кружок «Как испортить себе жизнь за три занятия»? Просто если второе, то у вас оформление очень старательное, даже ленточки есть. Почти праздник, только хочется вызвать взрослых.
       Люди обернулись. Кто-то испуганно дёрнулся, кто-то нахмурился, кто-то посмотрел на меня с раздражением человека, которому испортили важный момент самовнушения. Мужчина в центре круга не изменился в лице. Только глаза у него стали внимательнее, и мне это не понравилось, потому что я знал такой взгляд. Так смотрят на новую переменную, которую надо быстро вписать в свою игру.
       А я очень не люблю быть переменной в чужих играх. Я предпочитаю быть причиной, по которой игра ломается.
       Мужчина слегка улыбнулся.
       — Ты заблудился, молодой человек?
       Голос у него был тот самый: бархатный, спокойный, будто он заранее простил мне все мои грехи и теперь любезно ждёт, когда я сам осознаю свою ничтожность. Неплохой приём. На некоторых действует. Особенно на тех, кто не встречал Учителя, Ли Вэя и меня после трёх часов сна.
       — Судя по декорациям, заблудился здесь не я один, — ответил я, делая шаг ближе к кругу. — Но вы продолжайте, пожалуйста. Мне очень интересно, на каком этапе духовного роста детям предлагают сдать телефоны и перестать звонить родителям.
       Несколько подростков переглянулись. Мужчина улыбнулся чуть шире, но теперь уже без тепла.
       — Меня зовут Марк Сорокин. Здесь меня называют Наставник Марк. Мы никого не держим и никого не заставляем. «Рассвет» — это пространство для тех, кого не слышат.
       — О, прекрасно, — кивнул я. — Пространство. Обожаю, когда подозрительные сборища в лесу называют себя пространствами. Сразу звучит так, будто у вас не секта, а ковёр из модного антикафе.
       У кого-то сзади вырвался короткий смешок, тут же задавленный кашлем. Наставник Марк посмотрел в ту сторону, не поворачивая головы, и смешок мгновенно умер.
       Мне стало совсем интересно. Не потому что я люблю сектантов. Просто иногда фальшь пахнет сильнее бензина после дождя. Ты просто слышишь, как человек говорит о свободе голосом хозяина клетки, и у меня от такого обычно портится настроение.
       А когда у меня плохой настрой, я становлюсь особенно обаятельным.
       — Мы говорим о боли, — мягко произнёс Марк, обращаясь уже не столько ко мне, сколько к своему кругу. — О той боли, которую взрослые часто высмеивают, потому что им удобнее считать подростков капризными. Иногда человеку нужно место, где он может оставить старое имя, старые страхи и старые привязанности, чтобы впервые стать собой.
       — Старое имя тоже сдаётся вместе с телефоном или у вас пакет услуг отдельно оформляется? — спросил я. — А то я не люблю скрытые платежи в духовных тарифах.
       На этот раз не засмеялся никто, но несколько лиц изменились. У одной девочки в серой толстовке дрогнули губы, парень с телефонами переступил с ноги на ногу, а Наставник Марк наконец перестал делать вид, что я всего лишь случайный прохожий.
       Он внимательно посмотрел на меня.
       — Ты смеёшься, потому что боишься быть честным.
       — Нет, — сказал я, улыбаясь. — Я смеюсь, потому что если человек в лесу вечером рассказывает подросткам, что родители, школа и друзья — это клетка, то кто-то должен добавить в происходящее хотя бы немного здравого смысла. Желательно громко, пока ваши фонарики не перегорели.
       Марк сделал маленькую паузу, такую пафосную, чтобы все почувствовали: сейчас он скажет что-то очень важное. Я терпеливо дождался. Мне нравилось давать людям верёвку, особенно когда они сами с таким достоинством просовывали в неё голову.
       — Агрессия, даже спрятанная под шуткой, часто говорит о внутренней пустоте, — сказал он. — Возможно, ты сам пришёл сюда не случайно.
       — Конечно не случайно, — согласился я. — Я шёл домой, решил срезать через лесопарк и наткнулся на взрослого мужчину, который объясняет детям, что от родителей надо отрезаться. Судьба, не иначе. Ещё бы музыка заиграла, и можно было бы продавать билеты.
       Я сделал ещё шаг, уже почти входя в круг света, и краем глаза посмотрел на земле на белую линию. Красиво, символично и достаточно театрально, чтобы впечатлить тех, кто устал от обычной жизни и хочет, чтобы их одиночество наконец назвали избранностью. Но это работало.
       Я видел по лицам. Они слушали не потому, что были глупые. Никто из них не выглядел глупым. Они казались уставшими, обиженными, потерянными, а это куда опаснее. Глупость можно высмеять, упрямство можно переспорить, но пустота внутри человека — это плохо. Если в неё вовремя залить красивую ложь, она застывает прочнее бетона.
       Марк уже раздражал меня так, что уходить стало вопросом принципа. А я, как всякий порядочный проказник, очень люблю принципы, особенно когда они позволяют портить настроение неприятным людям.
       — Мы не забираем людей, молодой человек, — произнёс Марк, всё ещё сохраняя эту гладкую, опасную мягкость. — Мы возвращаем их к истоку.
       — Замечательная фраза, — сказал я. — Почти ничего не значит, зато звучит так, будто вы умнее всех в радиусе трёх кустов.
       Теперь он точно разозлился. Я поймал этот крошечный сдвиг: взгляд стал жёстче, улыбка чуть застыла, пальцы на руке едва заметно сжались. Прекрасно. Значит, под красивой упаковкой у нас обычный контроль, злость и желание, чтобы все слушались. До чего же поверхность иногда скупа на оригинальность.
       Я уже собирался добавить что-нибудь про «исток», «истину» и срочную необходимость вызвать санитаров для метафор, когда из глубины поляны донёсся новый звук.
       Тихий шорох. Кто-то стоял там, за спинами участников, в полутени между деревьями, где тёплый свет фонарей почти не доставал до лица. Сначала я увидел только силуэт: невысокая девочка, тонкие плечи, две косички, свисающие на грудь. Потом она сделала шаг вперёд, и свет коснулся её глаз.
       Больших, серых, слишком знакомых.
       У меня на языке уже стояла очередная шутка, но она вдруг куда-то исчезла, как неудачный файл после хорошего взлома. Я узнал её сразу.
       Катя.
       Моя подруга из старой школы. Катя, которая когда-то сидела со мной за партой, рисовала на полях тетради маленьких птиц, смеялась над моими идиотскими комментариями так, будто я правда был смешнее всех на свете, и смотрела на меня серыми глазами так внимательно, что я начинал нести ещё большую чушь, лишь бы она не переставала.
       Я ей даже не написал. Исчез четыре года назад, как фокусник из дешёвого цирка, только без аплодисментов и объяснений.
       Она стояла в круге Нового Рассвета, с бледно-жёлтой ленточкой на запястье и маленькой подвеской на шее. Чёрная точка в золотом ободе поблёскивала у горла, будто чужая метка на знакомом человеке.
       И смотрела она на меня не испуганно, не радостно, не удивлённо.
       Она смотрела так, будто я был не спасением, а частью причины, по которой она вообще оказалась здесь.
       А в глубине деревьев продолжали гореть тёплые фонари, слишком низкие и слишком ровные, будто кто-то расставил их специально для спектакля, в котором мне внезапно досталась роль не остроумного зрителя, а человека, опоздавшего на четыре года.

       Глава 4. Катя.
       Я всегда считал, что у меня хорошо получается выкручиваться. Можно сказать, это был мой маленький талант. Я умел отвечать быстрее, чем люди успевали обидеться, мог превратить чужую угрозу в шутку, а неловкую паузу в сцену, где все почему-то начинали смотреть уже не на проблему, а на меня. Обычно это работало.
       Но Катя стояла в тёплом свете этих дурацких сектантских фонарей, с белой ленточкой на запястье, с круглой подвеской на шее, и весь мой великолепный внутренний балаган на несколько секунд просто выключился.
       Она стала выше, чем я её помнил, хотя всё равно казалась тонкой, почти хрупкой. Косички были те же, только раньше они смешно прыгали, когда она бежала по школьному коридору, а теперь лежали спокойно, как будто даже им запретили лишнее движение. Большие серые глаза остались такими же, но раньше в них было любопытство, иногда насмешка, иногда та самая внимательность, из-за которой я начинал говорить ещё быстрее и глупее, лишь бы не признаться самому себе, что мне нравится, когда она слушает.
       Теперь в её взгляде было напряжение. Катя держалась так, будто очень старалась быть спокойной и взрослой. Старалась не показать, что ей страшно, больно или обидно.
       А рядом с ней стоял Марк Сорокин, Наставник Марк, будь он неладен со своими мягкими интонациями и дорогой курткой. Он чуть повернулся к ней, не касаясь, но так, словно вся поляна должна была понять: она под его защитой. Или под его контролем. В таких случаях разница часто зависит только от того, кто рассказывает историю.
       Я моргнул, и ко мне наконец вернулась речь.
       — Кать?.. — произнёс я, и собственный голос показался мне странным, без привычной насмешки и издевательской ленцы. Поэтому я, конечно, тут же попытался его починить. — Нет, подожди. Только не говори, что ты здесь главная по белым ленточкам и ночному драмкружку, потому что я, кажется, не готов к такому уровню.
       Она не улыбнулась.
       — Уходи, Серёж, — сказала она тихо. — Как ты это обычно делаешь.
       Я сделал вид, что не заметил, как внутри что-то неприятно провалилось вниз, в район желудка. Получилось, наверное, не идеально, но я всё равно был собой, а значит, обязан был продолжать.
       — Плохая идея, — сказал я и кивнул на круг, на фонари, на подвески, на парня с телефонами. — Хотя, у меня вообще-то аллергия на секты в лесу. Сразу начинается зуд в области здравого смысла.
       — Это не секта.
       Она произнесла это слишком быстро. Как человек, которому уже много раз объясняли, что именно надо отвечать.
       Я усмехнулся.
       — Да, конечно. А я не саркастичный гений, просто лицо такое.
       В толпе кто-то снова едва слышно фыркнул, но на этот раз мне было не до зрителей. Я смотрел только на Катю. И чем дольше смотрел, тем яснее видел: она выглядела так, будто стоит на краю чего-то и убеждает себя, что это не край, а начало дороги.
       — Ты ничего не знаешь, — сказала она.
       — Про ночные кружки имени подозрительных взрослых мужиков? Допускаю, знаний у меня недостаточно, но я быстро учусь.
       — Они мне помогли.
       Я впервые почувствовал настоящий укол злости. Горячей, резкой, почти глупой. Потому что «они мне помогли» в её голосе звучало так, будто я не помог. Будто я вообще не имел права появляться и спрашивать, что происходит.
       — Чем? — спросил я, и получилось жёстче, чем я хотел. — Научили бояться собственного прошлого? Объяснили, что родители, школа и все старые знакомые это цепи, а взрослый дядя с фонариками — внезапно свобода?
       Катя чуть подняла подбородок.
       — Нет. Научили не ждать людей, которые уходят и даже не объясняют почему.
       Фраза попала не туда, куда обычно били. Не в самолюбие, не в привычку умничать, не в мою драгоценную уверенность, что я всегда найду ответ. Она ударила глубже, в место, которое я предусмотрительно считал пустым, чтобы не лазить туда лишний раз. Четыре года это большой срок, особенно когда тебе четырнадцать. Половина нормальной школьной жизни. Целая вечность, если человек однажды просто перестал появляться в классе, не написал, не позвонил и оставил после себя только слухи.
       Я мог бы сказать, что меня забрали.
       Что всё было не так просто.
       Что в десять лет тебя не спрашивают по-настоящему, готов ли ты стать правителем подземного государства. Лиения стала не выбором, а судьбой, обязанностью, подарком, ловушкой и ещё кучей слов, которые я бы с удовольствием высмеял, если бы они не относились ко мне.
       Я мог бы сказать всё это, но не имел права.
       Конспирация Церов не трескалась от того, что одному четырнадцатилетнему идиоту очень хотелось оправдаться перед девочкой, которая когда-то смеялась над его шутками. Она была прочнее, холоднее и старше нашей школьной обиды. И всё же в тот момент я почти ненавидел её за это.
       Марк, конечно, почувствовал заминку.
       Такие люди живут в паузах. Они питаются моментами, когда другой не успел ответить, когда боль открылась, и можно положить ладонь на чужую слабость и назвать это заботой.
       Он чуть шагнул вперёд, сохраняя на лице печальную мину.
       — Вот видишь, Катя, — произнёс он мягко, и от этого мне захотелось вытереть руки о траву, — старые якоря всегда возвращаются, когда ты почти свободна.
       Я повернулся к нему.
       Возможно, слишком резко.
       — Ещё раз назовёшь меня якорем, — сказал я, улыбаясь уже совсем не весело, — и я тебе покажу, как выглядит свободное падение. Обещаю, будет познавательно, хотя и недолго.
       Марк не отступил. Даже наоборот, посмотрел на меня с тем самым спокойным сожалением, которое взрослые иногда используют, когда хотят выглядеть выше конфликта, хотя сами только что подлили туда бензина.
       — Агрессия. Именно об этом я говорил.
       Я понял, что меня провоцируют. В Лиении я сталкивался с людьми куда умнее Марка. В Особняке Учителя некоторые могли улыбнуться так, что тебе начинало казаться, будто ты сам подписал себе приговор, просто забыл прочитать мелкий шрифт. Ли Вэй, например, вообще умел превращать в оружие даже молчание, и рядом с ним Марк выглядел бы как самодеятельный фокусник на фоне боевой платформы.
       Но рядом стояла Катя. Девочка, которую он уже успел научить смотреть на меня как на часть клетки.
       — Ты исчез, — сказала она.
       Теперь она говорила не громко, но на поляне стало так тихо, что слышно было, как ветер шевелит ленточки на ветках. Даже парень с телефонами перестал переминаться, будто тоже ждал, что я отвечу.
       — Просто исчез, — продолжила Катя, и серые глаза у неё блеснули, но она не заплакала, конечно, потому что плакать при Марке, наверное, означало бы «подтвердить боль» или ещё какую-нибудь красиво упакованную гадость. — Все спрашивали, куда ты делся. Учителя говорили одно, ребята другое. Кто-то решил, что тебя перевели, кто-то — что ты заболел, кто-то вообще придумал какую-то ерунду. Я тоже спрашивала. Я ждала, что ты напишешь, потому что ты же всегда болтал без остановки, Серёж, ты даже молчать нормально не умел. А потом оказалось, что умеешь.
       О, мне было что сказать. Очень много слов. Они толкались в горле, царапались, требовали выхода, но каждое нормальное объяснение тянуло за собой дверь в Лиению, а эту дверь нельзя было открыть. Ни перед Катей, ни перед этими людьми, ни перед Марком, который смотрел теперь особенно внимательно, словно надеялся услышать хоть одну странную деталь и вцепиться в неё.
       — Так что не надо, — сказала Катя, и голос у неё стал ровнее, хотя от этого было только хуже. — Не надо приходить спустя четыре года и делать вид, что ты меня спасаешь. Ты даже не знаешь, от чего.
       Марк медленно повернулся к остальным, словно решил, что сцена уже достаточно созрела для объявления.
       — Сегодня для Кати важный вечер, — сказал он, и его голос снова стал глубоким, почти торжественным. — Она готовится к Первому Переходу. Сегодня она оставит старое имя, старые привязанности и старую боль. Завтра начнётся её новая жизнь.
       У меня внутри всё похолодело. Какой еще нафиг первый переход? Я ещё не знал всех подробностей, но уже понял достаточно. Телефоны у края круга. Ленточка на её запястье. Подвеска на шее. Фразы про старое имя. Девочка, которая злится на прошлое, и взрослый, который предлагает ей не разобраться с этой злостью, а сжечь все мосты и назвать пепел рассветом.
       — Завтра? — спросил я, глядя на Катю, хотя ответ уже знал.
       Она не отвела взгляда.
       — Сегодня ночью мы уедем, — сказала она. — На несколько дней. Там спокойно. Там никто не будет мешать.
       — Никто не будет звонить родителям, — уточнил я.
       Катя сжала пальцы на белой ленточке.
       — Я оставлю письмо, — сказала она. — Так правильно. Наставник Марк говорит, что иногда близким нужно дать время принять твой выбор.
       Я чуть не рассмеялся, но вовремя понял, что смех сейчас будет звучать как пощёчина не Марку, а ей.
       — Конечно, — сказал я. — Удобная штука, этот выбор. Особенно когда текст письма тебе заранее объяснили взрослые.
       Если она уйдёт сегодня, отдаст телефон, окажется в каком-нибудь закрытом доме с Марком и его улыбчивыми помощниками, потом вытащить её будет намного сложнее. Можно было вызвать полицию, устроить шум, нажать на пару таких рычагов, о существовании которых обычные люди даже не догадывались. Но всё это решало только внешнюю часть проблемы.
       Катю можно было забрать из лесопарка. Но если она всё ещё будет верить, что Марк дал ей то, чего не дали остальные, она вернётся. Может, не завтра, так через неделю. Может, не к нему, так к кому-то ещё с таким же мягким голосом и такими же красивыми словами.
       Я вдруг понял, что не могу просто выиграть эту сцену. Отвратительное открытие. Крайне неприятное и почти оскорбительное.
       Я вообще-то шёл домой на сырники.
       А оказался в лесу, где девчонка из моего прошлого собиралась исчезнуть, потому что кто-то убедил её, будто это рождение заново.
       И я впервые за вечер не знал, какую шутку сказать так, чтобы стало легче.
       Глава 5. Шутки больше не работают.
       Марк, надо отдать ему должное, умел чувствовать, когда человеку стоит дать пространство для ошибки.
       Он не стал сразу уводить Катю. Не приказал своим людям окружить меня, не начал кричать, не устроил театральную сцену с обвинениями. Вместо этого он наклонился к ней и тихо сказал что-то, чего я не расслышал, а потом позволил ей отойти к краю поляны, туда, где начиналась тёмная тропинка и стояла старая лавка с облупившейся зелёной краской.
       Слишком щедро с его стороны. Он просто был уверен, что я сам всё испорчу.
       Я пошёл за Катей, чувствуя на спине взгляды Круга Нового Рассвета. Фонари оставались позади, и в полутени лесопарк снова становился почти обычным: влажная земля, тёмные стволы, далёкий шум дороги, редкие огни между ветками. Но теперь всё казалось неправильным. Даже воздух будто пропитался чужими словами, и мне хотелось встряхнуть его, как старый ковёр.
       Катя остановилась возле лавки, но не села. Она обняла себя руками и смотрела в сторону, туда, где между деревьями угадывались городские фонари. Я встал рядом, оставив между нами расстояние. Не слишком большое, чтобы не выглядеть трусом, и не слишком маленькое, чтобы она не решила, будто я опять лезу в её жизнь.
       — Кать, послушай, — начал я и тут же понял, что звучу глупо. Ужасное начало, но отступать было поздно. — У них классический набор: изоляция, вина, красивое слово «свобода» поверх контроля. Это даже не оригинально. Они сначала говорят, что тебя не слышат, потом забирают у тебя всех, кто может услышать, а потом продают тебе собственный голос.
       Она медленно повернула голову.
       — Ты всегда так делаешь.
       Я приподнял брови.
       — Спасаю людей от идиотов? Согласен, тяжёлая ноша, но кто-то же должен.
       — Нет, — сказала Катя, и в её голосе не было ни восхищения моей гениальностью, ни благодарности, что уже само по себе казалось нарушением законов природы. — Говоришь так, будто все вокруг тупые, а ты один всё понял.
       У меня на языке немедленно возникло несколько прекрасных ответов. Например, что иногда я действительно один всё понял, и это не моя вина, а трагедия окружающей среды. Или что я не считаю всех тупыми, просто некоторые очень стараются выглядеть такими. Или что если бы глупость была спортом, Марк уже представлял бы страну на международных соревнованиях.
       Но Катя смотрела на меня так, что я не сказал ничего.
       Это было второе неприятное открытие за вечер: оказывается, я способен молчать не только из-за конспирации.
       — Ты даже сейчас не со мной говоришь, — продолжила она. — Ты споришь с ними. Через меня.
       Блин, а ведь в чём-то она была права. Я пришёл на поляну и увидел систему, которую хотелось разобрать на части, выставить перед всеми и показать, где у неё пружины, где крючки, где дешёвая краска поверх ржавчины. Я уже почти наслаждался этим, пока не увидел Катю.
       А потом всё равно продолжил, потому что так было проще.
       Спорить с сектой легче, чем спросить у человека, почему ему там оказалось теплее, чем рядом с тем, кто когда-то назывался другом.
       — Ладно, — сказал я после паузы. — Допустим, я иногда немного увлекаюсь.
       Катя посмотрела на меня так выразительно, что я вздохнул.
       — Хорошо, сильно увлекаюсь. Катастрофически. Но это не отменяет того, что Марк опасен.
       — А ты откуда знаешь? — спросила она. — Ты пришёл, посмотрел пять минут и решил, что всё понял. Как всегда.
       — Потому что он говорит слишком правильно, — ответил я, уже тише. — Нормальные люди так не говорят. Обычный человек, если хочет помочь, иногда путается, злится, ошибается, говорит глупости, не знает, как лучше. А Марк каждую твою боль сразу кладёт в красивую коробку и подписывает: «Это не боль, это пробуждение». Так не лечат, Кать. Так присваивают.
       Она сжала губы, и я увидел, что часть её услышала. Маленькая часть. Упрямая.
       Я, естественно, почти всё испортил следующей фразой.
       — И вообще, если человеку для новой жизни надо отдать телефон, имя и право сомневаться, то это не рассвет, а плохой квест с уголовным финалом.
       Катя отвернулась.
       — Вот опять.
       Я мысленно стукнул себя лбом о ближайший дуб. Можно было и по-настоящему, но я уважаю деревья, в которых нет секретных лифтов.
       — Прости, — сказал я.
       Она повернулась не сразу.
       — Что?
       — Я говорю, прости. Не заставляй повторять, это редкое явление, можно испугаться и загадать желание.
       Катя всё-таки посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то прежнее, очень слабое, едва заметное. Может, воспоминание или раздражение. У нас с ней это часто было почти одно и то же.
       — Ты извиняешься за шутку или за то, что опять считаешь себя самым умным?
       — За первое, за второе — за всё, там очередь на годы вперёд.
       Она не улыбнулась, но уже и не отвернулась.
       Я вдохнул влажный вечерний воздух. У меня внутри всё чесалось от желания выдать идеальную речь, разложить Марка по косточкам, показать Кате каждую ловушку и завершить всё великолепным саркастическим поклоном. Но, к большому сожалению для моего таланта, Катя просила не спектакль. Она даже не просила объяснений, хотя вопрос уже стоял у неё в глазах. Ей нужно было, чтобы я хотя бы один раз перестал быть самым умным человеком на поляне и стал тем, кто её слышит.
       — Где ты был, Серёж?
       Вопрос повис между нами тяжёлой веткой.
       Где я был? В подземной стране из композитного стекла и неона. В Лиении, где меня называли правителем, хотя в десять лет я ещё не до конца понимал, как правильно проводить официальные встречи. В залах, где взрослые люди ждали от меня решений, а я учился выглядеть так, будто не хочу сбежать обратно на школьный двор. Рядом с системами, лабораториями и тайной, которая была старше меня, Кати и всего этого лесопарка.
       Я был в мире, который существовал под ногами людей миллионы лет.
       — Я не могу сказать, — произнёс я.
       Катя закрыла глаза, будто именно этого и ждала.
       — Конечно.
       — Нет, не так, — быстро сказал я, чувствуя, как объяснение рассыпается ещё до того, как родилось. — Не «не хочу». Не «потом». Не «мне лень объяснять, поэтому держи загадочное лицо». Я правда не могу.
       Она открыла глаза.
       — Удобно.
       — Да, — сказал я после короткой паузы. — Ужасно удобно. Настолько, что самому хочется себе врезать, а это, между прочим, редкое желание, потому что я к себе в целом отношусь с уважением.
       Катя смотрела внимательно, и теперь я не пытался спрятаться за улыбкой полностью. Чуть-чуть, потому что без этого я был бы уже унылой версией себя.
       — Меня забрали в одну очень закрытую историю, — сказал я медленно, подбирая слова так, будто шёл по тонкому льду. — Тогда я не выбирал нормально уйти. Правда не выбирал. Но потом… я выбрал молчать. Не написать, не найти способ передать хоть пару слов, не оставить тебе ничего, кроме слухов. Вот это уже моё. Мой косяк.
       Катя молчала.
       Где-то позади Марк снова что-то говорил Кругу, и его мягкий голос долетал до нас обрывками: «страх», «старые цепи», «первый шаг». Я вдруг возненавидел эти слова так сильно, что почти физически почувствовал, как хочется вернуться на поляну и устроить ему маленький образовательный вечер под названием «Почему не стоит злить подростка с доступом к технологиям Лиении». Но я остался рядом с Катей.
       — Я думал, если отрезать старую жизнь, будет проще, — продолжил я. — Не только мне. Всем. Там… всё было сложно. И я решил, что если я исчезну аккуратно, без лишних ниток, без разговоров, без обещаний, то никто не будет ждать. Гениальный план, да? Уровень мышления: правитель великого государства, эмоциональный интеллект — табуретка.
       Катя опустила взгляд на свою ленточку.
       — А мне не было проще.
       Я кивнул. Сказать «я знаю» было бы наглостью. Я не знал. Я мог догадываться, представить, собрать по её словам и лицу примерную картину, но это всё равно было бы моё представление, не её жизнь. А сегодня я уже достаточно наговорил за других.
       — Похоже, я оставил там людей, которые ничего не поняли, — сказал я. — И одну девочку, которая, кажется, решила, что её просто вычеркнули.
       Она подняла глаза.
— А разве нет?
       — Нет, — сказал я. — Не вычеркнул. Ты мне нравилась, Кать. Тогда я, конечно, делал вид, что просто гениально шучу рядом с тобой, но я не настолько хорошо врал, как думал.
       Катя долго на меня смотрела. На поляне за её спиной кто-то зажёг ещё один фонарь, и свет скользнул по её косичкам, по щеке, по подвеске с чёрной точкой в золотом круге. Эта подвеска бесила меня почти так же сильно, как Марк, потому что висела на ней слишком естественно, будто уже успела стать частью образа.
       — Ты изменился, — сказала она наконец.
       Я попытался улыбнуться.
       — Надеюсь, в сторону неотразимости.
       — В сторону того, что ты врёшь хуже, чем раньше.
       — Это потому, что раньше я врал о домашке, а теперь темы сложнее.
       На её лице что-то дрогнуло. Трещина в той стене, которую Марк помог ей построить между прошлым и собой.
       Из круга вышел один из взрослых, высокий мужчина в тёмной куртке, и остановился в нескольких шагах от нас. Он не выглядел угрожающе в прямом смысле, но встал так, чтобы было ясно: разговор затянулся.
       — Катя, Наставник Марк просит тебя вернуться, — сказал он ровным голосом. — Пора готовиться. Машина скоро будет.
       Машина. Слово прозвучало буднично и оттого особенно мерзко.
       Не «ритуал», не «новая жизнь», не «рассвет». Просто машина скоро будет. Значит, план настоящий. Её действительно собирались увезти отсюда сегодня ночью.
       Катя посмотрела на взрослого, потом на меня. Я увидел, что она колеблется.
       В этот момент я понял: если сейчас начну давить, она уйдёт к ним. Если начну шутить слишком громко, она решит, что я опять превращаю её боль в сцену. Если попытаюсь схватить её за руку, Марк победит одним взглядом, потому что сможет сказать: «Видишь, мы даём выбор, а он тащит».
       Ненавижу ситуации, где нельзя быть эффектным.
       — Кать, — сказал я тихо, прежде чем она сделала шаг, — я не буду делать вид, что за пять минут всё исправил. Я вообще много чего делаю, но чудеса по расписанию у меня сегодня не стоят.
       Она всё ещё смотрела на меня.
       — Тогда что ты хочешь?
       Я посмотрел на её белую ленточку, на взрослого, который ждал, на тёплый свет за деревьями, где Марк наверняка уже готовил очередную фразу про старые якоря. И мой ответ оказался не самым умным, не самым красивым и даже не самым выгодным.
       — Чтобы ты не уезжала, — сказал я. — Не потому что я тебя удерживаю, или Марк разрешил остаться, и не потому что кто-то объяснил тебе, какая ты должна быть. Просто подумай. Без них. И без меня, если хочешь.
       Катя ничего не ответила, но к кругу сразу не пошла.

       Глава 6. Не победить, а остаться.
       Взрослый в тёмной куртке ждал, и ждал он плохо.
       То есть внешне он стоял спокойно, сложив руки перед собой, но я видел, как у него напряглась челюсть и как он то и дело смотрел через плечо, туда, где в круге продолжал говорить Марк. Такие люди вообще часто выдают себя не лицом, а мелочами: слишком прямой спиной, слишком неподвижными плечами, слишком большим желанием казаться мягкими, когда внутри уже скребётся приказ.
       Катя всё ещё не шла к ним.
       Это было мало. Неприлично мало, если сравнивать с тем, чего я хотел. Мне хотелось, чтобы она сняла эту дурацкую ленточку, послала Марка туда, где даже его «исток» не найдёт дорогу, и ушла со мной к освещённой улице, где есть люди, машины, нормальный городской шум и хотя бы теоретическая возможность купить горячий чай в пластиковом стаканчике. Мне хотелось взять её за руку и вытащить из этого лесопарка.
       — Кать, — сказал я, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы это было только для неё, но достаточно ясно, чтобы взрослый в куртке тоже услышал и занервничал, — я не буду тащить тебя силой.
       Она посмотрела на меня с удивлением и насмешкой.
       — Ну спасибо, блин.
       — Пожалуйста, — ответил я. — Но, честно, очень хочется. У меня внутри сейчас эмоции кричат «схватить и унести».
Катя почти улыбнулась.
       — Я не могу рассказать всё, — продолжил я. — Не потому что считаю тебя лишней, или нравится выглядеть загадочным идиотом, хотя, признаю, образ иногда эффектный. Просто есть вещи, которые я правда не имею права говорить. Но могу сделать одну вещь, которую должен был сделать давно.
       Катя медленно нахмурилась.
       — Какую?
       — Я могу не исчезать.
       Она долго молчала, и я понял, что сейчас нельзя торопиться. Я выдержал паузу.
       — И что это значит? — спросила она наконец.
       Я пожал плечами, будто говорил о самой простой вещи на свете.
       — Это значит, что если ты захочешь, мы будем общаться. Как обычные люди. Как друзья. Без Кругов, наставников, тайных переходов, торжественных исчезновений и моего идиотского умения пропадать на четыре года.
Катя смотрела внимательно.
       — Просто так?
       — Естественно, — сказал я. — Я буду присылать тебе плохие шутки, спорить о музыке, делать вид, что мне всё равно, если ты не отвечаешь больше трёх минут, а потом всё равно проверять телефон. То есть цена ужасная, подумай хорошо.
       На этот раз улыбка появилась чуть явственнее.
       И тут Марк решил, что пора спасать свою красивую клетку.
       Он подошёл бесшумно, но я почувствовал его раньше, чем услышал. Это было обычным подростковым опытом: если взрослый слишком долго молчал, значит, сейчас он попытается сделать вид, что всё контролирует.
       — Он снова привязывает тебя к прошлому, Катя, — сказал Марк мягко.
       — Нет, — сказал я. — Я предлагаю ей телефонный контакт, а не духовное рабство в лесу. Разница тонкая, но юристы бы оценили.
       Марк чуть прищурился.
       — Ты смеёшься, потому что не способен на глубину.
       — Нет, — ответил я спокойно, и сам удивился, что получилось без привычного укуса. — Я смеюсь, потому что ты боишься, что она сама решит.
       На секунду с лица Марка сползла вся тёплая, липкая забота. Глаза стали холодными, губы сжались, и я впервые увидел не наставника, не психолога, не старшего друга для потерянных подростков, а обычного взрослого мужика, который теряет то, что считал своим.
       Катя тоже увидела. Иногда человеку не нужно объяснять ловушку. Достаточно, чтобы ловушка на секунду перестала притворяться дверью.
       — Катя, подойди ко мне, — приказал Марк.
       Взрослый в тёмной куртке сделал шаг ближе, а из круга обернулись несколько человек. Парень с телефонами перестал смотреть в землю. Девушка у фонаря вдруг слишком быстро спрятала какую-то папку в сумку.
       Марк протянул руку.
       — Катя. Сейчас.
       Рядом стояла девочка, которая когда-то смеялась над моими шутками в школе, а теперь смотрела то на протянутую руку Марка, то на меня. Я видел, что она ждёт, сама не понимая чего. Я оставил руки в карманах.
       Катя заметила это и вдруг спросила почти шёпотом:
       — Почему ты не реагируешь?
       — Потому что ты не вещь, — сказал я. — И потому что я уже один раз решил за тебя, когда исчез и подумал, что так будет проще.
       Она опустила взгляд. Пальцы её правой руки медленно коснулись белой ленточки на запястье. Она не рвала её сразу, не делала резкого театрального жеста, как в кино, где героиня под музыку освобождается от прошлого и все зрители дружно плачут в попкорн. Катя просто развязала узел. Неловко и долго. Когда ленточка наконец снялась, она крепко сжала её в ладони.
       — Я сегодня никуда не еду, — сказала она.
       Марк смотрел на неё. И в эти несколько секунд я понял, что пассивным он не будет.
       Он шагнул ближе, уже не улыбаясь. На секунду мне показалось, что Марк её ударит.
       Не потому что он дёрнулся рукой или сделал что-то очевидное. Нет, он был слишком опытный для такой глупости. Просто в его лице мелькнуло что-то голое и злое, совсем не похожее на заботу. Как будто из-под тёплой ткани внезапно показался металл.
       Потом он снова собрал улыбку, но уже криво, с усилием.
       — Катя, ты сейчас говоришь не своим голосом, — произнёс Марк. — Он пришёл, надавил на твою старую боль, и ты снова испугалась свободы. Ты сделаешь ошибку, а потом останешься одна. Такие, как он, появляются красиво, рушат чужой выбор, а потом исчезают. Ты ведь уже знаешь, как это бывает.
       — О, выбор у нас снова появился, — не удержался я. — Отлично, я уже начал переживать, что он потерялся где-то между сдачей телефонов и ночной машиной.
       Марк резко повернулся ко мне.
       — Ты не понимаешь, во что вмешиваешься.
       — Да ладно, я в четырнадцать лет вмешиваюсь в такое, что у меня уже должен быть абонемент, — сказал я и криво улыбнулся, потому что удерживать себя совсем без яда было выше моих сил. — Но конкретно здесь всё довольно просто: несовершеннолетнюю девочку собираются ночью увезти непонятно куда, предварительно отобрав телефон и убедив не общаться с родителями.
       Взрослый в тёмной куртке сделал ко мне шаг, и я вынул из кармана руку с телефоном. Экран светился уже давно, просто они не видели. Я включил запись ещё тогда, когда Марк объявил про Первый Переход, а геолокацию отправил почти машинально, большим пальцем в кармане, пока шёл за Катей к лавке. Никаких лиенийских чудес, никаких тайных технологий, никаких дронов из-под земли. Обычный смартфон, обычная московская связь и моя природная склонность портить людям планы до того, как они успеют насладиться собственной гениальностью.
       Я показал экран Марку.
       — Полиция уже едет. Я, конечно, понимаю, что это разрушает атмосферу мистического рассвета, но зато добавляет реализма.
       На поляне стало совсем тихо.
       Кто-то из подростков испуганно обернулся к парню с телефонами. Одна девочка тихо спросила: «А наши телефоны отдадут?» — и это прозвучало так буднично, что у меня снова вспыхнула злость. Вот оно. Не философия, не духовный путь, не поиск себя. Телефоны отдадут? Домой можно? Родителям звонить разрешат?
       Марк быстро оглядел людей и, видимо, понял, что теряет не только Катю. Его мягкая власть начала трескаться.
       — Это провокация, — сказал он, но уже не так уверенно.
       — Конечно, — кивнул я. — Я вообще провокатор с детства. Но запись всё равно есть, геолокация отправлена, а если вы сейчас начнёте изображать из себя жертв духовного преследования, я добавлю к материалам художественный комментарий. У меня талант, поверьте.
       Где-то далеко, за деревьями, послышались голоса.
       Просто люди на дорожке. Кажется, компания взрослых с собакой, привлечённая шумом, а может, кто-то из прохожих, заметивший фонари. Но этого хватило, чтобы Марк потерял последнюю возможность действовать грубо. Лесопарк перестал быть закрытой сценой. В него возвращался обычный мир, со случайными свидетелями и чужими вопросами.
       Марк наклонился к Кате, но уже не протягивал руку.
       — Ты пожалеешь.
       Катя вздрогнула, но не шагнула к нему. Я улыбнулся.
       — Отлично. Вот теперь точно звучит как свободный выбор.
       Он посмотрел на меня так, будто запоминал лицо. Я бы, может, даже впечатлился, если бы не знал людей, которые умеют запоминать лица значительно опаснее.
       Катя медленно отошла от круга. Я просто пошёл рядом, чуть сбоку, оставляя ей пространство, будто оно было не пустотой между нами, а чем-то важным, хрупким и наконец-то её собственным.
       Позади Круг Нового Рассвета больше не казался мистическим. Фонари вдруг выглядели дешёвыми, белые ленточки жалкими, а нарисованный на земле круг казался просто грязной полосой, которую скоро размоет первый нормальный дождь.
       Хороший конец для великого символа: стать мокрым мелом на московской земле.
       Глава 7. Обычные люди.
       Мы шли по тропинке молча довольно долго. Когда рядом идёт человек, которого ты не видел четыре года, который успел попасть в лапы сектантов, а ты только что частично признал себя трусом в умной упаковке, время начинает вести себя нагло и непрофессионально. Оно то растягивается, то спотыкается, то вообще делает вид, что не при делах.
       Катя шла рядом, но не близко. Между нами оставалось расстояние примерно в полшага, и я уважал это расстояние. В руке она всё ещё держала снятую ленточку, смятую, влажную от пальцев. Подвеску с чёрной точкой она пока не сняла, но уже не касалась её так, как раньше. Раньше, на поляне, она будто держалась за неё. Теперь подвеска просто висела на шее, чужая и ненужная.
       За спиной оставались голоса, суета, чьи-то возмущённые фразы. Я не оборачивался. Если честно, очень хотелось. Приятно посмотреть, как рушится красиво поставленная чужая сцена. Но сейчас это было не главное.
       Когда мы вышли на более широкую дорожку, где фонари стояли уже нормальные, городские, а не эти янтарные светильники для дешёвого просветления, Катя наконец заговорила:
       — Я всё ещё злюсь.
       — Справедливо, — сказал я.
       — И я тебе не верю до конца, — добавила она после паузы.
       — Ещё справедливее, — сказал я. — Я бы на твоём месте тоже не верил. Я вообще подозрительный тип: исчезаю, появляюсь в лесу, спорю с сектантами, вызываю полицию и всё это делаю в грязных кроссовках. У нормального человека возникли бы вопросы.
       — Ты всегда был подозрительный.
       — Наконец-то признание моих талантов. Жаль, без грамоты, но я переживу.
       Она посмотрела на меня искоса, явно ожидая продолжения, какой-нибудь шутки, колкости или попытки выкрутиться. Я, между прочим, мог. У меня внутри целая мастерская по производству шуток работала в три смены. Но я решил, что иногда стоит удивлять людей отсутствием немедленного идиотизма.
       Мы дошли до выхода из лесопарка, где начиналась обычная московская улица. Машины шуршали по мокрому асфальту, в окнах домов горел тёплый свет, у остановки кто-то ел шаурму с таким сосредоточенным видом, будто решал судьбу мира. После лесной поляны всё это казалось невероятно нормальным. Даже прекрасным.
       Я остановился возле фонаря.
       — Тебя проводить до дома?
       Катя сразу напряглась, и я поднял ладони.
       — Вопрос без тайных смыслов. Просто темно, поздно, а я сегодня уже достаточно увидел людей, которым нельзя доверять маршруты подростков.
       Она подумала.
       — До остановки.
       У остановки стояли двое мужчин, женщина с пакетом и парень в наушниках. Обычные люди. Прекрасные, скучные, случайные свидетели реальности, в которой девочку уже не так просто увезти в закрытый дом под разговоры о новом рассвете.
       Катя остановилась рядом с расписанием автобусов.
       — Ты правда напишешь?
       — Обязательно.
       Она посмотрела прямо.
       — Не исчезнешь?
       Я хотел сказать «не исчезну» сразу, красиво и твёрдо, как герой, который понял урок и теперь навсегда исправился. Но проблема с героями в том, что они часто обещают то, за что потом расплачиваются другие. А я всё ещё был правителем Лиении. У меня была жизнь, о которой Катя не знала и не должна была знать. Были срочные вызовы, закрытые заседания, учёба, Учитель, другие правители, поиск Артефакта Телепортации.
       Поэтому я сказал не самое красивое.
       — Постараюсь. Нет, не так, — я поморщился и сам себя перебил, потому что «постараюсь» прозвучало как дешёвая бумажка, которой прикрывают дыру в стене. — Не исчезну молча. Если не смогу написать, объясню настолько, насколько смогу. Если пропаду на какое-то время, потом вернусь и скажу, что жив, а не буду изображать загадочность.
Катя долго смотрела на меня, а потом кивнула.
       — Это не очень много.
       — Знаю.
       — Но больше, чем было.
       Она сняла с шеи подвеску и опустила чёрную точку в золотом ободе в карман куртки. Не выбросила. Может, ещё не могла. Может, хотела потом сама решить, что с ней делать. И это, как ни странно, было правильно. Пусть решает сама.
       Автобус подъехал через несколько минут. Катя поднялась на первую ступеньку, потом обернулась.
       — Серёж.
       — М?
       — Если ты завтра не напишешь, я тебя возненавижу.
       — Я тебя понял, — сказал я. — Не волнуйся.
       Она качнула головой, но в этот раз уже почти с улыбкой.
       — Напиши завтра.
       — Напишу.
       Двери закрылись, автобус мягко отъехал от остановки, и я остался под фонарём один, с мокрыми рукавами, грязными кроссовками, телефоном в руке и ощущением, что я только что пережил что-то гораздо более сложное, чем большинство заседаний в Лиении.
       Телефон завибрировал почти сразу.
       Я глянул на экран и увидел имя Теодора.
       Ну конечно. Если где-то в моей жизни происходила моральная катастрофа, Теодор обладал удивительным талантом звонить именно в тот момент, когда я уже не мог сделать вид, что всё под контролем. Наверное, это у него такая суперспособность. Очень бесполезная, но раздражающе точная.
       Я принял вызов.
       — Ты там как, бро? — спросил Теодор без предисловий.
       Голос у него был привычный, живой, немного встревоженный. Где-то на заднем плане глухо шумела Церисия или что-то церисийское, не знаю. У Теодора даже тишина обычно звучала ответственнее, чем у нормальных людей.
       — Пойдёт, — сказал я, глядя вслед автобусу. — Мне морально вынесли мозги четырнадцатилетняя девчонка из прошлого и мужик с интонацией психолога из рекламы йогурта.
       Теодор помолчал ровно столько, чтобы я представил его лицо.
       — Тебе вынесли мозги?
       — Не наслаждайся так громко, это неприлично.
       — Жалко, что меня не было. Я бы посмотрел на это шоу.
       — Да, конечно, — сказал я. — Ты бы стоял в стороне, проникновенно смотрел, все бы сразу исправились, а мне пришлось бы ещё и объяснять, почему на фоне твоего героического профиля мои шутки выглядят как бесплатное приложение.
       Он хмыкнул.
       — Что случилось?
       Я вздохнул и пошёл по улице в сторону дома родителей. До подъезда оставалось минут десять, если не задерживаться, а я уже опаздывал настолько, что легенду о белке можно было расширять до полноценного романа.
       — Потом расскажу. Слушай, вопрос: как ты убеждаешь человека, если он не хочет, чтобы его спасали?
       Теодор ответил не сразу.
       Я даже успел подумать, что он сейчас выдаст что-то умное, благородное и такое правильное, что мне придётся срочно заболеть сарказмом в тяжёлой форме.
       — Не знаю, — сказал он наконец. — Иногда просто смотрю и говорю, как есть. Само получается.
       — Отвратительный ответ. Слишком в твоём стиле.
       — Серёжа, блин, ты сейчас серьёзно спрашиваешь у меня, как убеждать людей? Ты же можешь так заболтать человека, что он сам не заметит, как согласился, передумал и ещё спасибо сказал.
       — Во-первых, это называется талант. Во-вторых, иногда талант встречает серые глаза, косички и четыре года моей собственной тупости. И вот тут начинаются технические неполадки.
       Я посмотрел на свои грязные кроссовки, на рукав, испачканный чем-то белым, наверное, мелом с их круга, и на телефон, где в уведомлениях уже висело сообщение от незнакомого номера экстренной службы с просьбой оставаться на связи. Полиция действительно ехала. Хорошо. Пусть разбираются с Марком, его машиной, собранными телефонами и письмами для родителей. Я сделал что мог.
       Почти образцовый гражданин, страшное дело.
       — В общем, всё нормально, — сказал я. — Я не стал никого бить, не раскрыл государственных тайн и даже почти не испортил всё окончательно. День можно считать успешным.
       — Почти?
       — Тео, не придирайся к деталям. Ты же не зануда или Ли Вэй.
       — Ладно. Ты домой?
       — Да. К родителям. Если мама спросит, почему я грязный, скажу, что срезал путь через человеческую глупость.
       — Она поверит?
       — Конечно нет. Она же моя мама, а не член Круга Нового Рассвета.
       Теодор тихо рассмеялся, и мне почему-то стало легче. Достаточно, чтобы я вспомнил: у меня всё ещё есть люди, которым можно позвонить, даже если нельзя рассказать всё.
       Мы попрощались, и я убрал телефон в карман.
       До дома я дошёл быстрее, чем ожидал. Старый двор встретил меня мокрым асфальтом, качелями, которые скрипели от ветра, и окнами, за которыми жили чужие обычные вечера. Я поднялся по лестнице, потому что лифт в нашем доме пахнул пылью и кошачьей обидой, а после сегодняшнего лесопарка мне хватило подозрительных закрытых пространств.
       Дверь открыла мама.
       Она успела сказать только:
       — Серёж…
       А потом обняла меня так крепко, что я на секунду снова стал не правителем Лиении, не человеком, который спорит с сектантами в тёмном лесу, а просто её сыном, который пришёл домой слишком поздно и слишком редко.
       Это было приятно и немножко больно.
       — Ты почему такой грязный? — спросила она, отстранившись и оглядев мои кроссовки, джинсы и рукав с белым следом.
       Я посмотрел вниз, будто сам впервые увидел последствия собственного маршрута.
       — Срезал путь.
       Мама прищурилась.
       — Через что?
       Я подумал, что ответы «через сектантов», «через моральное поражение» и «через собственную вину» одинаково плохо подходят для семейного вечера.
       — Через человеческую глупость, — сказал я. — Там, кстати, тропинка ужасная. Не рекомендую без сарказма и крепкой обуви.
       Мама смотрела на меня ещё пару секунд, явно решая, стоит ли прямо сейчас начинать допрос, но потом только вздохнула и отошла в сторону.
       Из кухни пахло чаем и чем-то сладким.
       — Иди мой руки. Есть будешь?
       — Мам, — сказал я, снимая куртку, — после сегодняшнего вечера я готов съесть что угодно, лишь бы это не было лиенийским белковым муссом.
       — Опять твои шутки.
       — Это не шутки, это крик души, просто душа у меня обаятельная.
       Она покачала головой, но улыбнулась.
       Я прошёл в квартиру, оставляя за дверью мокрый лесопарк, белые ленточки, тёплые фонари и голос Марка, который, надеюсь, скоро будет звучать уже не перед потерянными подростками, а в разговоре с очень скучными взрослыми в форме. В кармане тихо лежал телефон. Я знал, что завтра должен буду написать Кате. Не красиво, не идеально, не так, чтобы сразу всё исправить, а просто написать.
       Иногда самые сложные системы не сияют неоном, не управляют городами и не требуют доступа правителя. Иногда это всего лишь одно короткое сообщение человеку, которому ты когда-то не написал вовремя.